Вдохнови меня, сука!

Хотела написать о медитации и слиянии со Вселенной (это сделать никогда не поздно), а мысли все равно свернули на музыку. Я уже говорила, что не писала бы прозу (художественную), если бы не музыка. Так меня потрясла одна песня, что я сочинила в голове клип. Его надо было как-то зафиксировать, и пришлось обратиться к прозе. Так родился мой первый СЕРЬЕЗНЫЙ рассказ. В конце маленький мальчик погиб, но у меня тогда все умирали (не могу сказать, что это был беззаботный период жизни — совру). Видимо, я сама хотела умереть, раз всех так охотно умертвляла. Благо, без насилия — персонажи умирали от разрыва сердца, одиночества, старости, болезни, несчастного случая. Сейчас в моей голове сюжеты, в которых тоже умирают, но не все, слава Богу. Некоторых спасают в момент самоубийства — предположу, что жизнь моя слегка налаживается. Но я хотела о музыке...

Лично моя Вселенная обладает хорошим чувством юмора и периодически подкидывает мне в рекомендациях песни, под которые проходил тот или иной период моей жизни. Вот так живешь ты, в ус не дуешь, «осырился», бок маслом намазываешь, как в наушниках начинает играть трек, под который шла твоя первая любовь (или уходила — вторая). И что? И всё. Плечи поджимаешь, спину сутулишь, чувствуешь, как в уголке глаза собирается предательская — черт бы ее побрал — слеза. Но это не конец, следующим треком будет непременно «Вишневый сад» Вадима Казаченко, и ты, схватившись за сердце, сползаешь по стене, потому что эту залихватскую песню, где в начале словно по бутылкам бьют, ты слушала «в гостях», где твои родители наряду с хозяевами хаты заливали за воротник (а ты еще малышка совсем). Да только вот 50% тех людей уже нет с нами — лежат все в новой части кладбища; новой потому, что на старой места нет. Говорят, что и новая часть уже переполнена. Неизвестно, где лягу я — с такими темпами.

Да что ж я о смерти всё, как будто тем больше нет. Короче, музыка — это больше, чем трынь-трынь на гитарке. Это настоящая машина времени (а вы говорите, что ее не изобрели — ИЗОБРЕЛИ). Стоит послушать джаз начала 20-го века, и вот я уже в остроносых туфельках, в шляпочке и платье с висюльками дрыгаю ножкой, а в руке длинный мундштук, из которого тянется сладковатая струйка. Какой-то парень приглашает меня на дэнсинг, но мы-то знаем, что пошла мода женщинам танцевать с женщинами...

Читала (и рыдала в три ручья!) мемуары дочери Леонида Андреева, Веры, так она там описывает случай, когда она, будучи ребенком, лежала под кроватью и слушала «Марсельезу», которую исполнял незнакомец с красивым голосом. Ничего не понимала, но заливалась слезами. Когда этот незнакомец достал ее из-под кровати и взял на руки, он спросил, почему она плачет, девочка ответила, что это очень красиво, и опять разрыдалась. Незнакомец рассмеялся. Это был Шаляпин. Лично я рыдала, слушая виолончель — училась на филфаке, и музпед, бывало, устраивал нам просветительские вечера (мы ютились в одном корпусе). А в детстве слезы текли от красивых пейзажей, особенно закатов. «Красота — это вечность, длящаяся мгновение», — пишет гениальный Камю. Так вот, музыка — не мгновение, но тоже красота (и вечность).

У меня с детства с музыкой особые, бережные отношения. В 90-е я слушала только радио, изредка телек (был сломан) и магнитофоны у зажиточных соседей. Когда мы переехали в деревню, я шла в один конец 6 километров (то есть в день 12), и коротала время тем, что пела песни на разных языках. Когда шли с мамой, пела ей. Помимо песен, я читала книги (да, прямо в пути), учила стихотворения (если надо было), сочиняла свои (записывать на ходу было не очень удобно). Как я выжила тогда, не знаю. Неудивительно, что я всякой толпе предпочитаю одиночество (и знаю следы диких животных — я даже гонялась за рысью и лосем: бедные!). Еще до переезда я стала ходить в лес и продавать ягоды на трассе, чтобы накопить на кассетный плеер. Мечта моя осуществилась — вдобавок к нему я купила несколько кассет. Именно на этом плеере я по радио впервые услышала Земфиру. Лежала в темноте и крутила колесико, так и наткнулась. Это была песня «Искала».

Кассет мне было мало, поэтому я стала записывать на чужом магнитофоне свои. Записывала на старые сборники крутые песни с радио или те, которые мне понравились на кассетах, принадлежащих не мне. Короче, пилила свои сборники. Делала к ним обложки даже. Чего только не сделаешь от дефицита! Некоторые кассеты мне дарили, и я их обменивала на те, которые жаждала. Так у меня появилась Enigma (первый и второй альбомы). Но Вселенная, как вы уже поняли, живой организм, поэтому и она мимо не проходила — так я нашла на дороге две классных кассеты: сборник 80-х и малоизвестные песни Modern Talking. Чтобы слушать, пришлось долго отряхивать их от песка. Позже знакомые принесли нам магнитофон — сказали, что заберут, но так и не забрали. Магнитофон был краденый: в 2005-м воровали чуть меньше, чем в 90-х, но все же воровали. Кассетный плеер накрылся, и сосед подарил мне CD. Начался новый геморрой: покупать чистые диски и переписывать — на чужой, опять же, технике — покупные сборники. Ах да, батарейки еще, алкалиновые — летели дуром. Телефон вмещал только 2 песни (и то в сжатом формате — я научилась сжимать песни!), и я их крутила на повторе, когда ездила во Владимир. Помню, еду в переполненном автобусе, за окном темнотища (у нас водитель всегда выключает свет в салоне — даже книжку не почитаешь), раннее утро, храп, сап, в небе Большая Медведица висит, а в ушах поют, что, мол, держись, не сцы, все будет ок (на англицком, естественно). И держалась, не сцала. Приходилось — иначе начнешь реветь, не остановишься. Так было порой тяжело.

Когда появилась техника и интернет, я купила mp3-плеер с прищепкой (очень удобно) и стала на него записывать песни. Плеер через какое-то время сломался, и я купила точно такой же на «авито», уж очень удобная у него прищепочка. Пока живет. Сейчас почти вся моя музыка — в телефоне. Я не гоняю одни и те же песни по кругу, как можно подумать. Я не мазохистка. Мне постоянно нужна «новая кровь», поэтому я либо сижу в «рекомендациях», либо мониторю новые альбомы, либо музыкальные жанры (мне кажется, я пробежалась по всем — настолько я жадная). Почти все тексты, особенно художественные, я написала под музыку. Музыка мне помогает найти нужную тональность. А еще, что самое главное, войти в транс, чтобы обеспечить демиургию. Сейчас я подсела на медитативное радио (вещающее из Португалии) — очень много там годных вещей. А когда хочется веселья, переключаюсь на «1920-е». Вдохновляет меня то, что я слушаю музыку столетней давности. Андреев умер, но еще была жива Цветаева. Непередаваемое чувство, когда ты смотришь «Девушки в униформе» и знаешь, что это любимый фильм Марины. Мне все время кажется, что я живу с НИМИ в одно время. Если верить в то, что время на самом деле не линейно и все существует здесь и сейчас, то все стает на свои места, даже безумие. Поэтому я так люблю гулять по Старому Арбату — там, невидимые и неслышимые, ходят классики русской литературы. И нет у меня — пока — дара, чтобы взглянуть сквозь время и увидеть их так же, как я вижу вас.

Я неустанно работаю над своими психологическими травмами и уже могу спокойно слушать музыку, которой раньше избегала. Например, я уезжала из Москвы (думала, навсегда) под альбом «Turn Blue» The Black Keys. Сейчас его слушаю и думаю, какая же я все-таки сильная, не умерла, справилась. А когда уехала окончательно, разрывала себе сердце — под альбом «Big TV» White Lies, особенно песню «Change» (можно сказать, это мой реквием). Некоторые треки Morandi до сих пор слушаю с затаенным дыханием (в ожидании сердечного приступа), а Hurts действительно hurts, потому что это саундтреки моей первой — «я не должна тебя любить» — любви. Любила я пострадать, ох любила, но если бы не любила, не было бы того, о чем я могла писать. Все мои тексты говорят: «Я знаю, каково тебе. Я зажгу огонь, и мы пройдем сквозь него вместе — и выйдем чистыми». Сейчас я, кстати, в поиске идеи для нового романа. Старые дописывать — как реанимировать давно почившего. Поэтому я бегаю по новым местам (текстам, песням, картинам, иногда странам) — ищу вдохновение. Возможно, надо обратиться к старым местам (и людям), но я этого пока не знаю. Не будешь же трясти человека за грудки с криком: «Вдохнови меня, сука!»

Не знаю, как это описать — душа просится КУДА-ТО. Тоскует по тому, чего не было. Это «то» — видимо, еще не написанный текст, еще не встреченные люди, еще не услышанные слова. Ну, или музыка, которая только начинает формироваться в голове у композитора. Которую я когда-нибудь услышу (и так же схвачусь за сердце).

Супротив

Считаю все, что не я, враждебным, вплоть до близких, которые жаждут меня переиначить. Поэтому я всегда в броне, в борьбе. Я привыкла так жить. И творить — так. Если перестану считать мир враждебным (есть же хорошие люди, чисто теоретически), перестану что-либо делать вообще. Буду сидеть на завалинке и лузгать семечки. Творить — от благополучия? От счастья? Пока катишься сыром от одного куска масла — к другому? Вот я смотрела на свою грусть, говорила, что это нормально, и договорила чуть ли не до депрессии — вовремя схватила себя за грудки, надавала по щам. Остальные наблюдали мое угасание и ничего не делали — своих забот полон рот. А я все надеялась, что кто-нибудь действительно встревожится. Не зря же есть прославленная всеми любовь. Вроде как есть. Но не так прекрасна эта любовь, как ее малюют. Любовь — это место, где ты погибнешь вскоре. Погибнешь, воскреснешь, а потом снова погибнешь. Потому что ты натура эмоциональная, экзальтированная, не для тебя тема «они жили из души в душу и умерли в один день». На «подкорке» совсем другое записано — тебя мать бросила в младенчестве, а потом, когда вернулась и поняла, что тут как бы новый человек, стала его достоинства всячески принижать, пока он, ребенок, сам не поверил в свое «уродство». Если бьют, значит, есть — за что. Значит, ты действительно урод. Взрослым — виднее. Тут сложно не то что творить — тут сложно дышать без чувства вины (ведь ты отнимаешь кислород у других).

Как только начинаю что-то ворочить в голове, писать, получаю оценку «Ты слишком серьезная». Или ещё какая-нибудь «не такая». Так у меня отнимают — меня. Никто меня не знает, даже родные и родственные, и, видимо, это нормально. Умираем и рождаемся — незнакомцами. И я сажусь за текст, доказывая, что я есть, я такая, а не другая, я никогда не изменюсь (в угоду), бери — или уходи. Не берут — разводят руками, потому что я драматизирую и «надо быть проще».

Так — борясь с другими — я доказываю, что что-то значу. Умею (научилась). Все это, конечно, с позиции психологии не совсем здоровая история (контрзависимость, доказывание собственной значимости), но кто из творцов — здоров? И что считать «нормой»? Благополучие с семечками в кулаке? Как? Вдохновляет?

Парадокс творчества

Творчество происходит от ужасной свободы и несвободы одновременно: с одной стороны, ты находишься в заложниках у прошлого, сражаясь ДО СИХ ПОР с сомнениями других — в тебе, а с другой стороны, ты позволяешь себе быть выше всего этого, впадаешь в транс и просто начинаешь танцевать — на поверхности выбранного материала. Где-то на середине, между этими двумя полюсами, и совершается творческий акт, доказывающий, что ты можешь ПРАКТИЧЕСКИ всё, но в этом «практически» — минус целая Вселенная, которая в любом случае тебя перетанцует.

Urbi et orbi

Сегодня хочу затронуть тему, которая давно меня заботит — факт, что я много пишу, но не публикуюсь. Меня нет ни в одном поэтическом сборнике, моих рассказов нет даже в интернет-журналах (а те, как выяснилось, еще существуют). ​Электронных версий моих произведений вы не найдете ни на «ридеро», ни на «литресе». Более того, основную часть рассказов я вообще удалила из Сети (которые были включены в «сборник», получивший кучу восторженных отзывов). Почему?

Не буду списывать все на отсутствие должной суммы (деньги можно найти, если захотеть). Причина, скорее, в другом. Во мне.

Я была на писательско-издательском форуме не с целью себя показать — я смотрела, что собой представляет современная творческая единица. Как правило, она тщеславна. Именно за счет тщеславия — желания быть у всех на виду и слуху — единица устанавливает контакты с необходимыми ей людьми, бомбит своими текстами не только почту издательства, но и почту самого главного редактора (узнав ее через рауты). Иным словом, она жаждет, чтобы о ней знали. Я, наоборот, не имею этого желания. Прошел тот возраст, когда я грезила известностью. Я повзрослела и поняла, что мне это не нужно. Достаточно получать удовольствие от самого творческого акта (демиургии). Если я и затрагиваю тему популярности в своих спичах на камеру, то только в ироническом ключе, с целью поржать, в очередной раз покуражиться.

Возьмем автора, который наконец-то стал популярным. Гремит со сцены, получает в харю цветы. Дальше-то что? Новый творческий подъем? Быть может, он просто нарцисс, то есть влюблен в себя? И хочет показать, какой он красивый и талантливый, человечеству? Хм, я знаю, что я красивая и талантливая, и так. Разве это нужно доказывать? Если не докажешь, то что? То, что имеешь, отнимут? Да, возможно, он действительно хочет покрасоваться. Показать этот бочок, другой. Цокнуть копытцем, заржать, сорвать охапку аплодисментов.

Но я очень хорошо отношусь к своим текстам. Я их люблю (я к этому очень долго шла). И я хочу, чтобы они жили — в сердцах и головах других людей. Порой эти люди признаются, что я их вытащила из глубокого кризиса, дала надежду — на любовь и счастье.​ Следовательно, отсутствие тщеславия вступает в конфликт с желанием эти тексты показать urbi et orbi. Нелюбовь к тем, кто осудит, сталкивается с любовью к тем, кто обнаружит в моих текстах спасение. По большей части, я, конечно, не знаю, как то, что я пишу, влияет на людей, но лично моя реакция —​ бурная. Но я же не единственная такая на планете. Много тех, кто хочет вывернуть нутро наизнанку, порыдать и посмеяться одновременно. Моя литература (взять, например, рассказы) непроста, там куча загадок, которые я никогда не разгадываю —​ не Борхес (куда мне!), но что-то из этой оперы. С поэзией еще​ сложнее —​ там нужны читатели с музыкальным чутьем.

Вдобавок у меня нет поддержки. Так скажем, у меня нет той поддержки, которая меня бы устраивала. Я человек, живущий свою жизнь в паре (возможно от того, что я парный знак зодиака). С одной стороны, я не хочу тотального слияния («как сливаются врезающиеся друг в друга капли») и строго стою за независимость, а с другой, я все, что имею, всегда делю на два. Когда ушла моя прошлая любовь, я поймала себя на том, что хочу налить кофе​ в​ две кружки, хочу разрезать этот кекс надвое. И так — во всем. Никто, в общем, меня ласковыми словами не заговаривает, как поет Киркоров (тогда он еще пел песни со смыслом). Мне постоянно надо напоминать, что то, что я делаю, это не блажь, а труд. Что не просто так я на одну главу трачу 14 часов, минимум (8 часов письма и 6 – редактуры с корректурой). Иногда это 20 часов (зависит от объема). Надо напоминать, что я, наверное, талант. Когда получаю такие слова от своих читателей, поднимаюсь духом. Что это? Неверие в собственные силы? Как в них поверить? Это вообще возможно? По-моему, вера в свои силы — это сказка из книжек по саморазвитию.

Я прекрасно знаю, что моя литература (проза и поэзия) – «неформат». Не формат крупных издательств. Я знаю, почему. Знаю, что такое «формат» (спасибо форуму, где я получила основное знание — я инакомыслящая). И даже знаю, что можно сделать со своим «неформатом». Но все равно ничего не делаю. Смотрю, как коллеги по цеху несут книги из типографии, распространяют через небольшие магазины, высылают почтой, презентуют их в камерных клубах на 20 человек, и сижу. Одна коллега сказала, что мне надо срочно издаваться (удивлялась, почему я до сих пор этого не сделала), а я даже не знала, что ей ответить. У меня есть крохотная аудитория, даже поклонники (3,5 человека, но все же) — и как бы… Должно быть что-то еще? «А как этого захотеть?» — ключевой вопрос.

Вчера я снова думала о смерти (и сразу же получила в личку зов о помощи – кошечку выбрасывали на улицу; хоть кому-то я нужна). И сегодня вернулась к этим мыслям, чтобы отринуть их — я не буду держаться за людей (не знаю, как вас, но любовь меня убивает — как я ни стараюсь видеть в ней свет), я буду держаться за литературу. Буду держаться за дело всей своей жизни. Мне не нравится, как пишут молодые​ авторы, но мне очень нравится, как пишу я (так было не всегда, это тоже продукт опыта). Если бы не эта мысль, я бы, наверное, погрузила в болото депрессии и голову тоже (а она пока что торчит и дышит). Уже второй раз дух литературы отводит мой взор от ножа и яда.

Вот такое вот творчество — без социальной составляющей. Есть читатели — хорошо, нет — ну что ж, сама​ почитаю.

Сиротство как блаженство

Я живой человек, не андроид, не засланный казачок с другой планеты, поэтому я, как и все, училась в школе. Я не вспоминаю это время с благоговением. Скорее, со светлой печалью. Надо было задуматься о том, как все пойдет, после того, как мы с бабушкой опоздали на 1-е сентября и пропустили часть «линейки». Помню, по дороге какая-то женщина совала мне в руку яблоко, а гладиолусы – в другой руке – тоже были чужими. Я чуралась толпы, этих детей, а на фотке вышла – единственная – с лицом «я вас всех ненавижу».

Я сидела на 1-й парте с девочкой Машей, и мама подтолкнула меня, сыча, познакомиться. Вот так я заводила дружбу – благодаря пинкам. Кстати, так я знакомилась ДАЖЕ в университете. Не было у меня потребности кинуться к человеку на грудь с обещанием вечной дружбы. Да и ко мне не кидались.

Из младшей школы я помню только отдельные кадры. Вот мама ругает за 4-ку (я была круглой отличницей). Вот меня ругают за срач в портфеле (потому что нашли там трехнедельную булку). Вот я ставлю мальчику подножку. Вот я беру портфель и с размаха бью мальчиков, которые обзываются. Вот я играю в хоккей палкой, а вместо шайбы – консервная банка (каток – канава у школы). Вот я стою в дверях класса и смотрю, как девочки прыгают возле нашей учительницы и завязывают ей бантики-косички, а я, восьмилетняя, думаю, что никогда до такого не опущусь. Вот мы прыгали с Машей через канавы, и она зацепила полные сапоги воды, и мы, две дурочки, садимся на пригорок их сушить. Вот я совершенно одна, мне скучно идти со школы домой, и я ломаю ветку ясеня и делаю себе самокат (по снегу). Вот я в одиночестве съезжаю на портфеле по ступеням магазина. Вот я бьюсь головой об дверь, потому что не могу выучить таблицу умножения на «9» (меня заперли в комнате). Вот мне угрожают сжечь все вещи, вот даже открывают створку печки и что-то бросают в пепел, а я реву и захлебываюсь, не могу связать и двух слов.

С 5-го класса у меня появились подруги, с которыми я училась и в техникуме – пошли туда всей толпой. Но это были не те подруги, с которыми чувствуешь родство. Таких подруг, к сожалению, у меня не было. Я была командиром класса, помогала классному руководителю, делала контрольные по немецкому сразу 2-ум вариантам (все мальчики списывали у меня). Смотрю на мальчиков с интересом, но они интересуются другими, а я для них просто друг. Мирюсь и с этим. Представляю, что меня на выпускном пригласят на танец, но никто не приглашает, я сижу одна, а напоследок у меня протыкают иголкой воздушный шарик. И я сижу, такая красивая, с разорванным шариком в руке, а в глазах стоят слезы.

Я давно пишу стихи, и они становятся моей отдушиной. Показываю учительнице литературы, но ничего в ответ не получаю, кроме пожимания плечами (до сих пор в шоке — как можно было ТАК, то есть никак, отреагировать???). Пишу и прозу – только она мне помогает ослабить то тотальное одиночество, которое чувствую с рождения, потому что там, в моих детских опусах, всегда много друзей. Настоящих. Не таких, как лучшая подруга, которая, когда приезжает ее брат, поддерживает его оскорбления в мою сторону. Но я все прощала, я очень ее любила. Она, не побоюсь этого слова, была моей первой любовью. Иначе я не могу объяснить, почему я прощала ей все раны, которые она регулярно – твердой рукой – мне наносила.

Из предметов я очень любила геометрию. Сначала ее не понимала (много пропускала из-за постоянных трагедий), а потом бабушка объяснила азы. Так и втянулась. Помню, как лежала в палате для смертельно больных детей (нам всем оставалось несколько месяцев) и читала учебник биологии (я читала там запоем, выпрашивала книжки у соседей по койкам) – улетел за пару дней. Терпеть не могла писать сочинения – любые ограничения вызывали у меня приступ гнева. Впрочем, мало что изменилось.

Самостоятельно стала изучать астрономию. Объясняла ее крохам, которые тянули меня во все стороны за футболку – так меня, школьницу, любили детишки с нашей улицы. Но в школе ни с кем особых знакомств не заводила. Я скорее наблюдала за всеми – что этих детей интересует, во что они играют, как проявляют симпатию. На любовный интерес в свою сторону вообще не рассчитывала – уже тогда я поняла, что мальчиков интересуют девочки другого склада: те, кто, например, хлопал глазками и просил купить леденец, кто бегал в коротких юбочках и громко визжал.

Но я не была оторвана от коллектива – ко мне относились хорошо. Как-никак отличница, остов класса. Мы вместе разыгрывали учителей, вместе шли к директору, играли в футбол пластиковой бутылкой или «царь горы». Любимое развлечение — кидаться пеналами или бросать монетки об школьную доску (они так прикольно отскакивают). Меня не травили, как это было на последних курсах филфака. Просто я была бедно одетой девочкой, у которой ножки и ручки тоньше лютика. У которой не было денег даже на еду (из-за того, что моя мама – мать-одиночка, организовали бесплатное питание). Но даже питание в школе не спасало – дома все равно были пьянки (я жила в доме с разбитыми окнами) и редкая закуска. Было так, что я жила и ела у подруги. В один из таких дней на моих глазах брат моей мамы покончил с собой, но это уже совсем другая история.

В техникум я пошла после 9-го. Там я – с подружками из школы - училась на бухгалтера. Именно тогда я поняла, что не хочу связать свою жизнь с экономикой. Я смотрела в окно и думала: «Неужели я до конца жизни буду считать эти цифры?» И обязательно потеряешь где-нибудь одну копейку и ищешь ее по всем проводкам, статьям…

Там я впервые вышла на сцену, играла в комических постановках, вела мероприятия и даже участвовала в драматических спектаклях. Естественно, это была не моя инициатива – меня каждый раз пинали (как было с дружбой). Отдушиной были уроки литературы, я писала огромные сочинения по творчеству классиков, а преподавательница качала головой и говорила: «Мне кажется, тебе надо идти на учителя русского языка и литературы…» Я даже помню, что ей ответила: «Глубоко сомневаюсь». А она засмеялась: «Это ж надо так сказать… ГЛУБОКО СОМНЕВАЮСЬ». Спустя годы я в этом техникуме буду на ее месте, преподавать русский и литературу. Она зрела в корень. А ведь даже директор крутил пальцем у виска: «Ты на филологический пошла? После экономического???»

Все эти 11 лет я искала взрослого человека, который заглянет в меня и скажет: «У тебя талант. Ты должна писать стихи, прозу. Литература – это не блажь, это серьезное занятие. А еще — тяжелый труд». Но так его и не нашла, даже на филфаке (представьте себе). Все время была одна, а любую симпатию в свою сторону воспринимала как шутку. Впрочем, характер остался тот же… Я очень странно отношусь к хорошим словам в свой адрес – настолько привыкла к плохим.

В моей тогдашней жизни было очень много горя, и я – дневником, творчеством – спасала себя от чувства брошенности и повсеместного непонимания. Тогда я поняла, что сиротство при живых родителях – бывает, что это блаженство на самом деле (как у Ахмадулиной — в стихе), а не трагедия вселенского масштаба. Дикий, одинокий, бьющийся носом о стены щенок, вот кто я. И я периодически возвращаюсь в эту покинутость всеми (особенно по ночам) — и чувствую, как перехватывает дыхание: от счастья.

Картечью

Моего совета никто никогда не спрашивает (по двум причинам: 1) россияне – очень гордые, 2) никто не знает, что я прошла через ад – чтобы стать такой, как сейчас), но я все равно говорю: если ты тушуешься, боишься вещать на публику (даже в интернете), обращай внимание на содержание своего высказывания, а не на то, как его воспримут (по-твоему, конечно, осудят, поэтому ты и молчишь). Не на форму и не на реакцию. Потому что основное в речевом акте – это твое самовыражение. Конечно, нужно не забывать о соблюдении норм, потому что те обеспечивают понимание этого содержания: так я «критиканула» автора, который ставит запятые в местах, где ему чудится пауза (мы-то знаем, что пауза обозначается тире). И тут встал извечный вопрос: а что же все-таки главнее? Форма или содержание? И стала я перед сном ворочаться, думать, записывать десятиминутные голосовухи с размышлениями на эту тему (бедные слушатели!)

Здесь не будет парадокса. Все довольно ясно. Если ты самовыражаешься не в искусстве, а например, пишешь твит, то делай с ним все, что захочешь. Расставь буквы в обратном порядке, лишь бы это выражало твое внутреннее состояние. Но искусство – обязывает. Потому что в искусстве есть еще и тот, кто будет это искусство воспринимать, а затем трактовать (дай Бог всем «трактовалки» хорошей!). Поэтому я считаю, что главенствует в искусстве как раз форма, а не содержание. Да, там не должно быть «пустой пустоты», на чем-то эта форма должна держаться, но красота – языка, стиля, личности автора – должна довлеть. Как я говорю: у Набокова я буду восхищаться даже списком покупок, потому что уверена, это будет красиво. Форма должна быть безупречной. Ну, или практически безупречной – небольшой изъян вносит дыхание жизни.

Поэтому фраза «не думай о том, как воспримут» относится скорее к жизни в целом, к реализации того, что накопилось. А что накопилось? Желание петь, танцевать, говорить, рисовать... Смысл в том, чтобы не срубать на корню «души прекрасные порывы». Не наступать на горло собственной песне, как я люблю говорить (потому что сама наступаю, и все мои спичи – с хрипотцой). Самовыражение – это (пока что) односторонний акт. Там даже стрелочки нет, это не вектор, потому что деятельность просто направлена изнутри. Главное здесь – «из меня», а не – «вовне». Когда мы берем в расчет внешнюю среду, сразу появляется стрелочка – кто может (чисто теоретически) это самовыражение воспринять. Короче, не стоит бояться быть собой. Жги!

Промежуточное звено в движении от содержания к форме – это работа на аудиторию. Это те самые стихи про котят и голодающих старух, которые я упоминаю в стихотворении «Бухгалтер и поэт». Нет ничего проще, чем вызвать у человека, особенно русского, слезу. Но смысл искусства – не в слезах. Не в гражданственности, которой завален сейчас российский сегмент литературы. Будто у нас революция. Или только мне попадаются стихи про войну или пенсионеров (а лучше все вместе), выигрывающие конкурсы один за одним? Кстати, вы вообще следите? Очень полезно следить – понимаешь, насколько не боятся быть необъективными люди, сидящие в жюри.

Но если ты берешься за конкретный вид самовыражения серьезно, то неплохо было бы дотянуть его до уровня искусства. То есть разобраться в материале, в способах и методиках. Иным словом, стремиться всегда к лучшему. А не ставить запятые там, где екнуло сердце. И нет, не вы в этом искусстве главный. Без исходного материала (языкового – в частности), ничего не было бы. Отсюда и уважение – к этому материалу. Не потребительское отношение. Холст Ван Гога все-таки должен висеть на стене, в рамке, а не лежать под кастрюлей с борщом.

Помню, товарищ Соколов писал на доске «2 + 2 = 5» и говорил, что в литературе всегда есть то, что читатель домысливает, исходя из собственного опыта (кажется, я его слова сейчас очень приукрашиваю, но да ладно). Я бы написала не так. У меня было бы «1 + 3 = 5», где за «1» читалось бы содержание, за «3» – форма, а та самая невидимая единица ложилась бы на плечи читателя. Это сродни тому, как незнакомец на просторах ВК рассказывал мне историю про свою бабушку, когда я о ней не спрашивала. Но у него возникла «единичка» на какие-то мои слова (их было 2) – не сдержался, выстрелил. Я тоже выстрелила, не переживайте. Картечью.

Тупая хозяйка судьбы

Есть у меня дурацкая привычка — чувствовать то, что никак не докажешь. О чем я? Это когда появляется стойкое ощущение, что вокруг тебя, сидящей на стуле с закрытыми глазами, начинают убыстряться, идти вихрами события: люди сходятся и расходятся, рождаются и умирают, болеют и выздоравливают. И ты — каким-то образом, через 33 руки (недаром один из основных символов моих снов — хоровод) — со всем этим связан. Я — задним местом? — чую, что где-то есть настоящая я и события, к которым я должна прийти (может, поэтому мне так нравится путешествовать?). Те события, которые реально значимы в моей жизни. Соединение с твоим предназначением. АБСОЛЮТНОЕ СЧАСТЬЕ. Конечно, отдавать ответственность в чужие руки я не хочу — я тупая, но хозяйка своей судьбы (хотя сценарий жизни проработан нами еще до рождения — вот такой парадокс), только вот самое главное — слава Богу — еще впереди. Впереди встречи со странами, людьми и делом, которому я посвящу всю себя. И это дело точно будет связано с добром.

Например, текст, который я пишу уже 1,5 года, как оказалось, вытягивает людей из депрессии. Вселяет веру в любовь (это не мои слова). И сколько таких историй, одному Богу известно. А узнаю я это спустя месяцы (или даже годы). И не узнала бы, если бы не сунулась со своим желанием поболтать. Поэтому не стоит опускать руки, когда нет явного фидбэка. Мы пока не Будды, не ведьмы и не волшебники, чтобы проследить, как то, что мы делаем, влияет на тех, кто с ним сталкивается.

Ревень без соли

Перед выступлением 26.10.

Трудно выступать в местах, где тебя не знают (а главное — узнать не хотят). На форуме я давала советы по творческой рефлексии, касающейся именно стихов — на меня смотрели как на умалишенную (некоторые — как на говно). И ведь говорю до сих пор, не молчу — после таких казусов. Надеюсь, 26-го будет чуточку лучше. Я прочитаю, зал замолчит (как обычно), а потом мы навсегда разбежимся. А я останусь в их памяти как «ну, была какая-то светленькая, еще завывала громко».

Творческой среде нужно избавляться от соперничества и снобизма. Мы не враги, мы не боремся — ни за, ни против. Мы — коллеги в сфере искусства. Радеем — и радуемся — за красоту этого мира. За красоту каждого подлеца — не потому ли столько книг про них (и хочется продолжить — для них)?

Хотя я все же лукавлю. В Питере ко мне подошла девушка (к слову, очень талантливая и веселая — понравилась мне тогда, а мне редко кто нравится) и сказала, что она в восторге от моих стихов (после взглядов исподлобья — ревеня без соли — это был «рахат лукум»). И Оля, сидящая в зале, смотрела на меня после выступления огромными глазами и все твердила про Маргариту Булгакова. Истошно курила и так же истошно говорила — все, что накопилось в душе за эти тысячелетия.

Если иные поэтессы возводили в культ мимолетность красоты вот этого самого момента, который сверкнул — и его уже нет, то я нырнула лопатой в бессознательное, навела морок, впустила кикимор и захохотала. Не видеть красоту в ЭТОМ, в разудалой распутице и пламени свечи у подножия киота — значит, не видеть красоту нигде.

29

Ну вот, мне 29. Не думала, что доживу до этого возраста, если честно — столько было потрясений. Но это не итоги жизни, а итоги года, так что мне есть чем себя — и, возможно, вас — порадовать.

Какое-то время назад я ушла в глубокую депрессию — это была не меланхолия, не сплин, не астения, а именно депрессия, с плохими мыслями и всеми вытекающими (опустошение, отсутствие эмоций и пр.). Причины, естественно, экзогенные. Так было плохо, что я реально стояла перед выбором: жить или не жить? Буквально держала свою жизнь в руках, раздумывая, куда ее деть: применить к чему-нибудь, «поюзать» или все-таки выбросить? Не выбросила, стала «юзать» — не пожалела. Я назвала это время «мировоззренческим кризисом» — когда старые установки мертвы, а новых еще нет. В своих старых установках я рассчитывала на других, полностью зависела от них, более того — всю себя размещала не в себе, а в других. В момент кризиса я поняла, что дальше так продолжаться не может, надо что-то делать. И стала вычленять других людей из своего самоопределения — больно, а что делать. Будто деревья из себя выкорчевываешь. В конце остались одни ямы с пустошью.

Обрастать цветами — не так просто, как кажется. Отныне на мне не будет деревьев, я сама себе дуб и клен. А вокруг будут цветы, каких свет не видывал. Те, что в Италии — повсеместно (смеюсь). Цветы эти — любовь. Любовь не к себе (хотя и она там есть), а чувство в целом. Наполненность, сила, ясность. Когда ни откуда не дует, когда так жарко, что хочется открыть окно в тридцатиградусный мороз. Метафору можно понять буквально — я на самом деле стала меньше мерзнуть.

За этот год я — через тернии плохих мыслей — пришла к собственной душе. Я думала, что там ящик Пандоры, что я не увижу ничего, кроме теней. Но это был сундук с драгоценными камнями, и пусть он был на дне Марианской впадины — я все же опустилась в самое глубокое место на планете и нашла там несметные богатства. Я поняла, что все, к чему я стремлюсь, уже есть во мне, как и в каждом — просто не в те сундуки заглядываете.

Как я пришла к собственной душе и обрела гармонию? Я давно стала замечать, что я в реальности очень отличаюсь от той, которая во сне. Во сне я рублю правду-матку, веселюсь, руками размахиваю, пляшу, целую всех и обнимаю. В реальности все было ровно наоборот — если я и была веселой, то это всегда был смех с горечью. Сейчас я хотя бы могу этот горький смех имитировать — для текста, а тогда это была та самая доска, за которую держался спасшийся после кораблекрушения юнга. «Обнимашки? Пф, для сентиментальных дураков», — думала я и грызла себя по ночам вопросами, что же со мной не так. А потом приходил сон, и в нем я кружилась в прекрасном платье, пела и танцевала. Я чувствовала, что это я, но я, погребенная заживо — когда-то. Даже не думала, что смогу к себе той приблизиться, даже цели такой не стояло — я просто сделала шаг, имея в виду то, что с каждым шагом мне будет все лучше и лучше.

Если вспомнить родимый психоанализ, то я приблизилась к «наличному Я», избавившись от зацикленности на «Я идеальном». «Наличное Я» — это все, что в тебе есть: открытое и скрытое. Мы себя никогда до конца не откроем, не познаем, но что нам мешает ощутить миры, которые прячутся за невзрачной оболочкой (но все меняется, когда посмотришь в глаза)? Творческому процессу, на который я временами решалась, постоянно сопутствовал страх. Не растеряла ли умение? Не пролежала ли на диване талант? Работают ли лингвистические связки? Смогу ли? Осилю? Я вступала в новый текст, как вступают на болотистую почву — вытягивают ногу, опускают стопу, нажимают сначала слабо, а потом сильнее, и наконец делают шаг, но все равно смотрят назад — если провалится, отпрыгну. А еще сотни глаз, мигающие со всех сторон — ожидают, когда оступишься. Сейчас все иначе — страх остался лишь словом из пяти букв.

Я не так изменилась за этот год, как за последний месяц. 8 сентября (я веду что-то вроде дневника) мне приснилось, как я танцую и кружусь в голубом платье и так мне хорошо, как не было никогда. И гуляю я по подземным ходам (сегодня опять там была и хвалила Арбенину; мне кажется, я очень мало знаю о своей душе...). И в том, сентябрьском, сне незнакомый дедушка дал мне сломанную лампу и я должна была ее нести — у нее отваливалась верхушка, но, насколько я поняла, она все равно работала. Я просто очень хорошо помню то благоговение, ту необузданную радость, дикое веселье, что поселила все это уже в сознании (взяв из бессознательного — тех самых лабиринтов) и не хочу менять его на какой-нибудь суррогат. Я уже писала, что, вернувшись путем медитации в утробу матери, я узнала суть своей души — это ребенок, который хочет веселиться. Он ждал этого воплощения очень долго, он готовился, он предвкушал. Так не будем же ему «портить малину».

Продуктивный уровень тревоги?

Большую часть жизни родители видели во мне одни недостатки, и лишь в последнее время (пара-тройка лет) я начала находить у себя достоинства. Одно из них - дотошность в любом деле, гипертрофированный педантизм. Он не касается быта (НАВЕРНОЕ; тут надо спрашивать тех, с кем я живу; пока никого не покусала за плохо помытую кружку). Он касается того, чем я начинаю интересоваться, а это довольно ограниченный круг. Например, я собиралась написать статью, почему мы плачем, когда на нас повышают голос, но мне оказалось недостаточно текста на уровне поста в соцсети. Я зашла дальше - стала разбираться в женских (мужские я уже изучала для другой статьи) гормонах. Погрузилась в материал о менструации с научной точки зрения. И даже одна очень хорошая статейка осталась - на сладкое. Но меня выбило из привычной, гранитиразгрызательной, колеи мое ментальное состояние, связанное, я так понимаю, как раз с женскими гормонами. Появилось ощущение, что я ношу в себе килограммы тротила - раз в несколько месяцев обязательно рванет. И ладно бы это была астения, апатия, депрессия, стаканы крови из влагалища - все было гораздо сложнее. У меня довольно сильно повысилась тревожность, да так, что я перестала нормально спать. До сих пор со сном проблемы. Нет, это не привычные кошмары, где тебя убивают, а ты бежишь так ме-е-едленно. Это, скорее, варианты развития моей нынешней жизни, связанные каким-то образом с негативным опытом в прошлых жизнях. Я, например, поняла, почему не доверяю мужчинам. Вообще - всем советую помедитировать и обратиться к прошлым воплощениям. Многое о себе узнаете.

Так вот, повышенная тревожность заключается не только в неприятных снах. Это еще и постоянное внутреннее напряжение, которое не снимается ни мастурбацией, ни иной самореализацией (ха-ха). Облегчают эту пружину только седативные лекарства (на травах). Думаю, если бы не они, я бы скатилась в состояние, которое было у меня весь 2014-й год и май 2018-го.

В 2014-м году - не скажу, что каждый день, но часто - я мучилась от сильных приступов тревоги, которые заканчивались продолжительными паническими атаками. Я лежала тогда на чужом диване, свернувшись в позе эмбриона, и без остановки тряслась. Галюнов не было, но были потери границ между внутренним и внешним миром. Помню, читала письма Ницше и рыдала навзрыд - для меня он был живым. Чтобы совсем с ума не сойти, я писала рассказы. По несколько штук в день. Не знаю, что это было. Возможно, обострение хронического, еще не диагностированного, психического расстройства. Которое вполне можно диагностировать, прочитав мои тогдашние творения. Предположу, что подобное состояние было как-то связано с переездом - я жила в другом городе, в неприятной квартире, из которой позже пришлось съехать, часто болела и ничего не могла поделать с безденежьем (человек с ментальным расстройством, как известно, в этом плане непродуктивен).

В мае 2018-го я начала вести дневник настроения, чтобы понять, что со мной. Началось все с острых приступов социофобии, когда кажется, что все вокруг тебя ненавидят, а закончилось тем, что я сидела на железнодорожной платформе в два часа ночи, собираясь прыгнуть под поезд. Ангел-хранитель не появился, телефон молчал, знаки судьбы взяли выходной. Я просто подумала (представляете, как это трудно, когда ты в истерике?), что мою смерть никто не заметит, люди все так же будут ходить по делам, а главное - они будут получать удовольствие от жизни, с которым у меня большие проблемы. "Я тоже заслуживаю счастья", - думала я, провожая взглядом поезд, под который я вот-вот хотела броситься.

С мая 2018-го у меня идет борьба со старой версией себя - за свое же счастье. Я не могла представить, как это будет трудно. Первые стычки с обществом вызывали у меня боль и слезы. Теперь, конечно, все изменилось - после шестисотой стычки. Уже знаешь, что тебе могут сказать или написать. Многое я даже не читаю - нельзя прикармливать с руки ни свое, ни чужое безумие. В общем, психика постепенно приближается к стабильности. И это труд, который твой ум - вкупе с душой - совершают ежедневно. Забрасывать ни в коем случае нельзя - не все старые ямы закопаны, не все болота высушены, можешь случайно наступить и провалиться. И тогда опять начнется деятельность Мюнхгаузена, вытаскивающего себя за волосы. Мозгоправам я не доверяю.

Мне кажется, о тревожности я могла бы написать несколько томов - настолько я в ней разбираюсь. А все потому, что никак не могу с ней совладать. Возможно, это врожденное свойство моей центрально-нервной системы, раз едва заметная тревога присутствует во мне всегда. Но об этом чуть позже.

Как известно, страх - противоположность любви. Следовательно, тот, кто страдает от фобий, серьезно так страдает (с тряской и холодным липким потом), не может в должной мере ощутить радость от отдачи и принятия любви. Ноги невротических отношений, о которых не писал только мертвый - здесь. Невротические отношения - основная тема художественной литературы. Для написания художественного текста необходимо не только пресловутое вдохновение, но и внутренние силы организма. Как известно, сильная тревога эти силы отнимает, вот поэтому мы ничего не делаем, хотя знаем, что делать можем и вроде бы ничего даже не мешает. Я проверила это на себе: находясь в апатии, я принимала сутки седативные и в конце дня действительно могла поднять мою "пятую точку" и сделала столько дел, сколько и не планировала. Сейчас я уже могу обходиться практически без них - старые нейронные связи ослабели, а новые окрепли (но не забываем про ямы и болота - непроработанные триггеры).

К чему же я? Да к тому, что, судя по всему, существует продуктивный уровень тревоги. Я нашла в Сети замечательное исследование связи воображения дошкольников и их тревожности. Выяснилось, что дети с высоким и средним уровнем тревоги - самые творческие. Воображение здесь выступает и ядом, и противоядием. С одной стороны, оно рождает в голове ребенка ворох возможных опасностей, благодаря которому он начинает бояться, например, сказочных персонажей (один из самых популярных страхов). С другой стороны, он подсказывает варианты исхода этой опасности, то есть предоставляет ребенку выбор: ты можешь убежать от Лешего, можешь подраться с ним, а можешь с ним подружиться (и тогда он накормит тебя волшебными ягодами, которые наделят тебя недюжинной силой). Тревога - это страх безвыходности, а здесь выходов, как минимум, три. Вот поэтому психологи советуют тревожным людям проиграть в голове все возможные варианты развития событий: "Что будет, если у вас кончатся деньги?", "Что будет, если вас уволят?", "Что будет, если от вас уйдет возлюбленный?"

Вчера, без причины, меня накрыла паническая атака. Не такая, когда тебя парализует и ты не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой. А с тахикардией, холодным потом, слабостью. И главное - страхом умереть от остановки дыхания. Я действительно чувствовала, как мое дыхание замедляется. Господи, это были ужасные минуты. Ты знаешь, что с тобой, но никак не можешь побороть это. И седативные не примешь - они влияют на частоту сердечных сокращений. Поэтому открываешь настежь окна и ждешь облегчения, вдыхая свежий утренний воздух. Но облегчение не приходит. Вздохнуть полной грудью ты не можешь. Сердце стучит где-то в голове. А еще спать хочется, но ты боишься: а вдруг умрешь во сне? Лежишь, дышишь через раз, пытаешься отвлечься на что-то из внешнего мира, обуздываешь собственный организм, в общем, и думаешь, с чем это может быть связано. Корчась в борьбе между "иррацио" и "рацио", я решила, что рост тревоги спровоцировала активная творческая деятельность. "Рацио" победило.

В тот день я очень много думала и очень много писала. Последнее, что я в те сутки делала - редактировала, то есть корректировала и дописывала, главу, да так, что первоначальный и новый вариант были как небо и земля. Можно сказать, я ее попросту переписала. И она настолько непростая, что человек, прочитавший ее, сказал, что писал ее будто другой человек (новый, неторопливый, стиль, который я связала таки с отсутствием тревоги). Ха-ха, теперь я буду знать, что тревога - это особенность моей ЦНС, окольными путями связанная с творческим началом. Возможно, одновременно с перечитыванием трудов Карен Хорни мне нужно будет вернуться к исследованиям Синицына. И если я найду взаимосвязь между неопсихоаналитической теорией и структурно-осевой психологией, изучающей творческую активность, это будет открытием. Пока лишь знаю, что это золотое дно.

Связь творчества (воображения) и тревоги - это вопрос курицы и яйца: такой же сложный. Может, это как-то относится к уходу из внешнего мира? С концентрацией психической энергии на мыслеобразах - частях внутреннего мира? Будто электричество перестало поступать по проводам и сосредоточилось в трансформаторной будке? Поэтому ее и трясет?

Интервью с Леди Абсурд

[для группы "Интервью с авторами фикбука"]

1. Что интересного можешь рассказать о себе? Чем занимаешься вне фикбука?

Окончила филологический факультет с красным дипломом, несколько лет учила студентов и школьников, сейчас в свободном плавании.

2. Как ты пришла к писательству?

Я к нему не приходила, оно само пришло. В детстве писала сказки про фей и стихи, подражая Цветаевой. Лет с 5-ти, наверное. Как только писать научилась. Вот и пишу до сих пор, уже 23 года как. У меня даже свое издательство было, под которым я книжки свои выпускала - «Мир приключений».

3. Как пришла идея написать трилогию «Агония», «Холод» и «Жара»? Чем вдохновилась?

О, это масштабнейшая история, книги достойная. У Земфиры тогда вышел новый альбом (ЖВТГ), я ее не слушала, как многие. А тут, дай, думаю, послушаю, причем уж больно на меня подруга налегала (поклонница Земфиры). Послушала, поняла, кому этот альбом посвящен, и... Остапа понесло. Один фанфик (первый в фэндоме, кстати), второй, пятый, восемнадцатый. Концерты, спектакли. По первому кругу, по второму. Такая жизнь началась - бурлящая! «Агония» писалась как очередное «стеклишко» в «дохреналогии», но голову же не остановить - ей подавай сериал. Так родился «Холод», а спустя 4 года - «Жара». Если раньше это была возможность, простите за мой французский, «подрочить на пэйринг» (не в прямом смысле, конечно), то сейчас я это рассматриваю как оттачивание большой прозаической формы (у меня с этим проблемы). Но героинями я до сих пор вдохновляюсь, спорить не стану. Они уже как родные люди.

4. Ты довольно популярна на сайте «стихи.ру», и там ты выложила аж 210 стихов. Когда и как началась твоя карьера поэта?

Популярна? Oh, no. Стихов у меня в разы больше, просто там самые достойные. Стихи.ру - это всего лишь ресурс, где можно выложить свою писанину, чтобы познакомить с ней так называемый «мир». В будущем я планирую издать сборник, небольшим тиражом и на свои деньги. «Мудрые» люди с «Издательского форума», на котором я выступала в прошлом году, сказали, что «вирши сии» - неформат. Не «полозковщина», иным словом. В «струю» не попадаю. Так что пишу, можно сказать, для избранных. Татьяна Толстая, богиня русской литературы, посоветовала мне пробиваться в одиночку.

5. Насколько мне известно, ты работаешь учителем русского языка и литературы. Тебе нравится твоя работа?

Уже не работаю. Российская система образования - зло. Препираться с начальством из-за «не тех целей в работе» или с родителями, которые в лицо говорят: «Вы гнобите моего ребенка», видеть, как родители дома бьют школьников за «четверки», и ничего не делать, потому что ты не имеешь права - не на это должна быть потрачена моя жизнь. Мне очень нравилось преподавать студентам, мы куролесили с ними по-страшному (на лекциях), чего только от меня они не узнали (спустя годы даже находят меня, благодарят). Все мое обучение было именно «неформатным». Только вот формат зарплаты был 8000 рублей. Пришлось уйти (в рваных сапогах).

6. Ты пишешь статьи на тему писательского мастерства, потому что нравится, или есть определенные цели?

Я пишу статьи по писательскому мастерству потому, что мне позволяет образование и я знаю всю «кухню» литературного процесса. Более того, моя голова уже заточена на филологический и литературоведческий анализ. Поэтому мне так сложно читать современные тексты, особенно в интернете — я вижу, что и где надо исправить. Недавно увидела в довольно популярной книжке «косяк» - не выдержала, написала целый пост с объяснениями, почему в русском языке так не говорят.

7. Ты ведешь блог с 2012-го года и до сих пор не прекратила. Чем для тебя является твой блог?

Блог «Пустоты Леди Абсурд» я начинала как возможность разобраться в себе. Смутное было время. Да и надо же было куда-то сгружать свои тексты. Опыт, кстати, оказался очень удачным. Благодаря блогу я познакомилась с людьми со всего мира. С прекрасными, добрыми, глубокими людьми. И до сих пор знакомлюсь. Это уже не «Пустоты», это уже какие-то «Глубины Леди Абсурд». Или «Лабиринты».

8. Что тебя вдохновляет?

Господи, что же меня вдохновляет... Гениальное искусство. Ладно, снижаю планку. Искусство талантливое. Эклектичный трек андеграундной группы. Новый пост в фейсбуке Татьяны Толстой. Танец человека, рожденного танцевать. Фильмы с Гретой Гарбо и Марлен Дитрих. Русская и зарубежная классическая литература (Камю, Сартр, Набоков, Андреев, Цветаева, Мандельштам, Губанов). Нон-фикшн. Нейробиология, генетика, структурно-осевая психология. Сильные и талантливые женщины. Кошки, природа. Юмор.

9. Как произошел твой ник?

Если ты филолог, то догадаться легко. Я обожаю Камю. Камю - главный теоретик философии абсурда. Отсюда и «Леди Абсурд». Я вообще считаю, что каждый человек полон противоречий. Более того, если утверждение абсурдно, значит, в нем истина. Посмотрите на картины Рене Магритта. Люди из издательской сферы все никак не могли связать мой ник и серьезность моего текста. Им казалось, что я разыгрываю фарс. Я объяснила, что предоставляю читателю выбор: или он верит в мое рассуждение о тяжести бытия (и, почесав репу, вздыхает), или не верит (и ржет). Я обожаю трагикомедию. Люди меня тогда не поняли.

10. Что ожидает твоих читателей в недалеком будущем?

В ближайшем будущем читателей ожидает бумажная книга. Которую можно потрогать. Можно кружку на нее поставить. Можно сунуть под ножку стола, чтобы не шатался. Классно же!

11. А какие у тебя планы на будущее в целом?

Стать мировой звездой, конечно. А если серьезно (а я серьезно), то снять полноценный художественный фильм — выразить свое понимание этой реальности через картинку. Уверена, у меня получится.

12. Хочешь поблагодарить кого-либо, кто прочтет это интервью?

Благодарю тех, кто меня любит. Я это чувствую, правда.

13. Что можешь сказать напоследок?

Вы достойны счастья, даже если вам всю жизнь говорили обратное.

Молчание ягнят

Учась на филфаке, я, предав свои мизантропические убеждения, решила сходить на так называемую "Литературную гостиную". Благо, поэтов у нас было хоть вилами грузи. Плюнешь в десять человек, и девять из них окажутся стихоплетами. Стихоплетом, лет с 5-ти, была и я.

Опыт посещения подобных мероприятий у меня был. Как-то я пыталась влиться в команду КВН, кишащую журналистами, которых мы, обычные русисты, терпеть не могли. Послушала несмешные шутки, повтыкала в телефон и свалила. На сцену я, кстати, не лезла, хотя в техникуме, будучи еще замухрышкой, то в юмористических сценках играла, то читала стихи, то ведущей была. Удивительно.

"Литературная гостиная" началась с того, что мне не хватило стула. Сидела я в сторонке, закинув ноги на спинку сиденья. И, если вспомнить мои тогдашние установки, то точно ковыряла в зубах. Читали много и всякое-разное. Даже на гитаре играли. Особенно восхищались рифмой "розы - морозы" в стихотворении старосты. После каждого текста публика, человек десять точно, задавала автору вопросы в стиле "Как к тебе пришла идея написать такое?". Автор, тщеславный до безумия (иначе бы его на "Литературной гостиной" не было), кланялся и рассказывал, как его вдохновляют розы и морозы, в красках. Все, естественно, аплодировали. Атмосфера была дружественная, если не смотреть в сторону меня, ковыряющей в зубах ногтем мизинца.

Дошла очередь и до меня. Встала я, прокашлялась и стала читать. Кажется, было три стихотворения. Два из них я хорошо помню, а вот третье утонуло в анналах. Первое - про поэта истинного: "Пища вдохновения - хлеб и колбаса". Смешное и абсурдное. Второе - про голодного человека, мечтающего съесть свинью, которую кормит красивая девушка Глаша, только вот поесть ему не удается, последнюю корку хлеба съедают тараканы и лирический герой оказывается у разбитого корыта: "Мне от судьбы голодной не уйти". Читаю я, значит, народ хихикает. Думаю, ну все, успех, щас как станут аплодировать - не заткну. Заканчиваю, и тишина. Слышно, как в туалете на первом этаже капает вода. Озираюсь по сторонам: живы ли? И тут один из парней прочищает горло. Думаю: "Настал мой звездный час!" Прочищает и спрашивает: "А чего вы там в сторонке сидите? Может, к нам присоединитесь? Сейчас мы вам стул принесем". Принесли, и я, с покерфейсом на лице, долго слушала футуристическую любовную поэму от однокурсника, которую, как позже выяснилось, он посвятил девушке, которая меня раздражала.

Тем вечером я зареклась на подобные сборища не ходить. "Ноги моей здесь больше не будет!" - кричала я, уносясь во владимирский закат, а за мной бежала подруга (у меня тогда еще были подруги) с увещеваниями: "Да забей ты на них. Я читала, у тебя классные стихи!" Я не требовала аплодисментов на самом деле. Я видела, как слушатели смеются, потому что стих был действительно смешной. Мне нужна была правда: если смеешься, скажи, что это было смешно (хотя бы).

С тех пор мало что изменилось. Люди - редакторы, издатели и иные окололитературные фигуры - начали говорить: "Вы бесноватая Зинаида Гиппиус", "Вы пишете неформат", "Это неактуально", "Ваши тексты не соответствуют псевдониму". Короче, кроят меня на чем свет стоит, возвеличивая у других те самые "розы - морозы", над которыми когда-то с любовью покуражился Александр Сергеевич. Ну, не вдохновляют меня розы и морозы. Я грязь и телегу со сломанным колесом люблю, понимаете?

И ладно, если бы это касалось только поэзии. Проза тоже страдает. Не хочу писать "от отсутствия фидбэка", а то от фразы видеоблогерами несет, хоть нос затыкай. Страдает от чужого безразличия, так скажем. Это когда сутки пишешь план, вторые тратишь на написание базы, а третьи и четвертые бросаешь на редактуру - то, что я обожаю больше всего. Не так люблю писать, как исправлять написанное. Радуешься, что получилось не говно (наконец-то!). На волне восторга делишься написанным... А в ответ - ничего. Ни строчки. Более того, ни слова. Вы там живы вообще? Дышите?

Нет, меня это не оскорбляет. И по самолюбию не стреляет. Хотя раньше я сильно расстраивалась, правда. Потому что ставила во главу угла не собственное мнение, а чужое. А еще всем, кому не надо, верила. Бедная. Но все мы, слава богу, меняемся, формируются новые нейронные связи, "чрез страданья, через боль Зевс ведет людей к уму". Так что это не крик "Вы не любите меня!" (хотя это действительно так), это вопрос "Какого, скажите, хера?" Я пишу, прежде всего, потому, что страшно люблю своих героев. И возвращаюсь каждый раз, потому что начинаю скучать по их приключениям. Но неужели их люблю только я? Неужели никому неинтересно читать почти полноценный роман? Да в жизнь не поверю! Просмотров - десятки тысяч! Тогда что? Что это? Недоброжелательность нашего менталитета? Потребительское отношение? Или, если обратить взгляд на меня, сложность моего стиля, избегающего роз и морозов, как черт - ладана? Я не понимаю, правда. Объясните.

Я никогда не пишу на коленках - я именно работаю, с потом, но без крови. Порой, чтобы написать гармоничный в лингвистическом плане абзац, я трачу часы. Я знаю все достоинства и недостатки своего творчества. Слава богу, достоинств больше. Каждое я могу объяснить как специалист (благо, образование позволяет). Поэтому меня так смешат обвинения в недостоверности и прочем - я-то знаю, что этот человек не знаком с категориями "художественность" и "художественная деталь" (например). На филфаке я была фанаткой филологического анализа.

Я долго молчала. Думала, что-то изменится. Но ничего не изменилось. Не знаю, что нужно сделать, чтобы читатель-зритель-слушатель понял, что молчание не всегда золото. Золото - это слова благодарности. Но, видимо, я сижу на позеленевшей бронзе.

Любил и убил

У попа была собака.

Он ее любил.

Она съела кусок мяса -

он ее убил.

Не знаю, усну ли сегодня. Слишком много мыслей и чувств (горестных) - для меня одной.

Очень хочется быть как можно более объективной, чтобы никого не обидеть. Только если я это сделаю, то обижу кое-кого очень важного (для себя, не для других) - себя. Так что никакой "угоды" кому-либо - субъективная, но все-таки правда (у меня их, например, семь - по дням недели). Правда - это истина, познаваемая тобой в данный момент жизни. Правда - это тяжелое, обливающееся слезами сердце. Это книга Татьяны Толстой (еще в упаковке интернет-магазина - приоткрытой), которая почему-то думала двигаться, лежа на моих бродяжнических рюкзаках. Медленно так поползла. Было ощущение, что под ней была кошка (они любят залезать во всякое, в том числе пакеты и сумки): кошка ерзает и книгу на своей спине, естественно, шевелит. Но, представьте себе, никого под книгой не оказалось. Пришлось взять и положить ее на плоский (важно!) чемодан со словами: "Кладу тебя сюда, но ты, пожалуйста, не шевелись". Если сегодня случится еще что-нибудь мистическое, психика моя точно не выдержит (и никакие нейролептики не спасут). Ну все, не двигается. Слава Всевышнему!

Теперь вы знаете, что я живу "на чемоданах". Ну, и сплю на сундуке. Готова забродяжничать в любой момент - сорваться и, сверкая значками на зеленом рюкзаке (кстати, значки с писателями и поэтами), поехать по грязи... Например, в Питер. Но - обязательно по грязи.

Вот хреново мне, а я балагурю. Что надобно дуре? Побалагурить!

(проходит энное число минут)

Ну вот, сочинила случайно стих. Слышу музыку во фразе - сразу бросаюсь стих писать. Но не о том же хотела, не о том, ну! О наболевшем же хотела!

Итак, о наболевшем... Никогда не совпадет оценка вас другими и ваша личностная самооценка. Каким бы ты цветочком ни был (веселой, как Кейт Бланшетт; красивой, как Рената Литвинова; умной, как Татьяна Толстая; талантливой, как стадо Земфир; с грудью, как у меня, собственно), все равно - ну не старайся, не старайся - скажут, что ты плохой (это я еще мягко выразилась, потому что дети в студии). Самый важный человек в твоей жизни скажет свое гордое "фи": "Ты человек-то хороший, но, блин, вот тут ты *гневная тирада, а ты рыдаешь в три ручья*". А главное, что бесполезно же рыдаешь. Ну, будешь похожа на китайца - и все. При чем осознаешь, почему рыдаешь: "Раньше ко мне относились с уважением, а теперь не ценят!" История "а раньше лучше было". Эта песенка стара - обо... Короче, забудем о ней. Время бежит вперед, а твоя психика - почему-то назад. Почему-то ты отказалась от себя напрочь, просто "возьмите это от меня, фу, я пошла мыть руки", и заменила самооценку на суррогат - оценку тебя другим. Ну, во-первых, возникает страх, что ты можешь этого - безусловно, хорошего - человека потерять. А страх - зло. В страхе любви нет, потому что он противоположность этой самой любви. А во-вторых, это же несправедливо, ты цветочек, а тебя назвали какашечкой. Ну, мило, конечно же, но не цветочком же! Пора определиться, в эти десять минут первого ночи, что ты будешь делать - отдашь себя на растерзание другому (а кровожадность есть в любом) или берешь себя в руки, исключая возможность воздействия на тебя со стороны. Иным словом, слушаешь другого или слушаешь себя. Если бы я слушала только себя, сейчас бы пила сотую стопку текилы в баре с битами... Но да ладно. Да, ты можешь порыдать (это не возбраняется, но про китайца не забывай). Да, ты можешь ходить с красным носом и бородой из бумажных платков, напоминая Деда Мороза. Да, но только временно. Не неделю. Максимум - сутки. Я вот на двое растянула (и сожалею). Все эти "ты хороший человек, но какое же ты говно в этой сфере" не должны царапать покрытия твоего автомобиля. Автомобиль твой (мой - танк) должен стоять и не двигаться (пусть даже на краю пропасти, но стоять!), а если двигаться, то только туда, куда захочешь ты. Ты не такси. Ты не работаешь на заказ. Ты знаешь, куда тебе сегодня надо - за любимым кремом (поэтому ты едешь и покупаешь три, как минимум).

Что делать с теми, кого ты перманентно не устраиваешь? Ничего. Вот так. Ни-че-го. Если ты их настолько не устраиваешь, что даже жить с тобой невмоготу, то ты, естественно, с достойным видом собираешь чемодан и отправляешься просить милостыню на Курской. Нет, лучше на Комсомольской (контингент пощедрее - отчасти питерский). Если все можно уладить (читаем "разобраться без мордобоя"), то зачем терять то, что есть, на холодные стены подземного перехода?

Но ни в коем случае нельзя себя жалеть. Жалость - это та же могила, что и злость. "И я в злость качусь, что могила мне", - написала очень крутая поэтесса, и я ей верю. Мне кажется, жалея себя, копаясь в себе, можно доскрести до самого Коцита - ледяного озера на дне дантовского ада. Чем заменить? Написать поганенький текст, как это делаю я, например. Музыку врубить - тупую, но веселую: "Я люблю тебя, а ты меня. Вместе мы навсегда, да, да, да". Что-нибудь такое. А что, придется, если самый важный человек в твоей жизни разочаровался в тебе, самой красивой, самой умной, самой веселой. Его не уверят ни возгласы твоих подписчиков из разряда "Клевый девушка. Хочу тебя", ни вздохи читателей, что "пишете вы, мадам, богично".

Как мы ни воспеваем любовь, как мы ни говорим, что лишь в ней смысл человеческого существования (чуть не написала, по Фрейду - "страдания"), но она, со всеми своими прелестями - грандиозная такая уязвимость. Дыра в твоем биополе, через которую летят стрелы, ранящие твое сердце. И вот ты пишешь уже стопицотый стих, как тебя убивают: то ножом, то расстрел, то топором под самый корень - хрясь! Виновник сего, наверное, думает, что я это, ТОГО, преувеличиваю сквозь призму шизофрении, но для меня это та самая правда, о которой я писала в начале. Так я чувствую себя в тот отрезок времени - будто меня убили. При чем больно так (не физически, а душевно), что хочется боль эту куда-нибудь деть. Умереть НА САМОМ ДЕЛЕ. Лишь бы не чувствовать, лишь бы не чувствовать. Невыносимо. Но выносишь - умираешь и воскресаешь. Сама, без посторонней помощи - ни цветов, ни подарков. Открываешь блокнот и начинаешь печатать очередной текст, где "любила" рифмуется с "убила".

Одной ногой в болоте (или как найти актуальную мотивацию?)

Если вы вдруг почувствовали, что одной ногой стоите в болоте и желание утром вместо растворимого кофе пить дешевый (ведь денег как не было, так и нет) портвейн все чаще посещает ваш испещренный сомнениями мозг, то самое время поменять творческую мотивацию. Если вы уверены, что быстрее научитесь вырезать из макового зернышка дворец, чем выучите какой бы то ни было язык (насилуя и себя, и собеседников по скайпу), то вы его более-менее освоите только в том случае, если останетесь в чужой стране без переводчика или соотечественника, никогда вами не виденного, но который обязательно напишет вам в социальной сети "О, я тоже здесь! Может, пересечемся, чтобы я мог тебе похвастаться?", а лучше всего - без средств к существованию ("Спасибо Силам Небесным, что у меня стащили кошелек! Спасибо, бл... *вырезано Роскомнадзором*). Родители учат нас плавать, бросая на середину реки. Плавать мы, конечно, начинаем. Но и бояться этих психов - тоже. Иным словом, мотивация должна быть для нас актуальной.

Кто-то запротестует, мол, осваивание нового языка в другой стране или навыка плавания - дело серьезное, ведь оно касается выживания. Не выучишь - пойдешь на дно (илистое или социальное). С тем, что самореализация для творческого человека - это вопрос жизни и смерти, вы тоже будете спорить? Если тот, кто имеет талант и возможность (обстоятельства) творить, ничего не делает (хотя нет, он делает: наблюдает за тем, как прекрасно творят другие), то в противовес силе созидательной он включает разрушительную ("деструдо" - желание себе навредить, умертвить себя: медленно или быстро). Вино, сигареты, наркотики, сомнительные компании. Так и до преступления (в том числе и против себя) недалеко: "Тварь ли я дрожащая или право имею?" Так что знайте: если вы не делаете шаг вперед, вы делаете шаг назад (сидя на пятой точке - парадокс, да?). Попробуйте проследить свои мысли: что вы думаете о себе, когда смотрите на успешный творческий процесс у других. Завидуете? Досадуете? Грустите? Опускаете руки? Скажите себе правду хотя бы раз в жизни! В любом случае, все эти эмоции - негативные. Можно, конечно, вступить в секту "бодипозитив для мозга", начать пропагандировать идеи "если мой мозг грустит, то пусть грустит, он прекрасен, я люблю его даже таким", но это не отменит ваших рыданий в подушку по ночам, ведь: "Я ничего не умею!", "Я ничего не могу!", "У меня руки не из плеч!"

У каждого творческого процесса есть цель. Зачем вы пишете? Можно поделиться с читателем полезной информацией (от советов в выборе прокладок до самого писательского мастерства). Можно описать то, что давно маячит в голове, не давая нормально спать. Можно получить внимание аудитории ("хайп" или “а ты говорил, что бездарен!”). Можно, умело оперируя диалогами, вызвать у человека экстатический восторг (плач или смех, но обязательно гомерический). Можно просто сублимировать негативные или позитивные эмоции в текст и очистить тем самым душу. Для чего вы садитесь за ноутбук или листок и начинаете соединять слова в предложения, а те - в абзацы, абзацы - в тексты, а тексты как главы - в объемные произведения? Ну, как минимум, мы хотим ощутить свою силу создавать хоть что-то и в результате оправдать свое жалкое (мое - жалкое) существование.

Если в данный момент вы пишете текст, попробуйте сформулировать для себя цель, которую вы этим текстом преследуете. Допустим, я пишу фан-тексты с целью эмоционального (не путать с сексуальным) удовлетворения себя (как следствие - и других). Оригинальные художественные тексты пишутся для решения целого ряда вопросов: от личных (мечты, фантазии, бессознательные стремления) до мировых (сопряжена ли любовь с жестокостью?). В публицистических текстах по писательскому мастерству я, естественно, работаю на получение положительного внимания (делюсь опытом, хотя могла же и не делиться!) Не верьте, если автор говорит: “Я хочу помочь человечеству!” Он, конечно, человечеству помогает, но на первом месте в его заявлении все же стоит местоимение “я”. Литературоведческие тексты помогают мне чувствовать себя профессионалом, который хоть на что-то способен (не только зубами пиво открывать). Некоторые статьи я пишу лишь для того, чтобы организовать в своей голове хаотически прыгающие, словно блохи, мысли. Заставляю прыгать их на определенной высоте и в определенном направлении. Жаль, что сейчас за творчество не платят (а если и платят, то черной неблагодарностью - "проза жизни"), а то можно было бы признаться, как Чехов, Достоевский или Маяковский: “Пишу ради заработка! Извольте!”

И самая важная часть этого месседжа. Если вчера вы писали ради того, чтобы облегчить человечеству бытие (и любили людей сильнее, чем кошку свою), то сегодня вы можете это человечество проклинать вплоть до Адама и Евы. Таким образом, то, что работало вчера, может не работать сегодня. Для того, чтобы найти актуальную (работающую) мотивацию, нужно, как это ни избито звучит, прислушаться к себе. Прислушаться не так: “Ой, я сегодня ною, пойду опустошу холодильник”. А задать себе несколько жизненноважных вопросов:

1. Хочу ли я сегодня заниматься творчеством?

2. Если хочу, то: есть ли у меня на творчество время, силы и интеллектуальные ресурсы?

3. Какая эмоция превалирует внутри меня?

4. Хочу ли я этой эмоцией поделиться?

5. Хочу ли я поделиться еще чем-нибудь?

6. Может, я просто чего-нибудь напишу, никому не показывая?

7. Что я хочу получить от процесса?

8. Что я хочу получить от результата?

9. Готов ли я работать не один день?

10. Готов ли я принять отклик (плюс и минус) на мое творчество?

11. Я буду ориентироваться на свою оценку или на оценку других?

12. Я получу больше, чем потеряю?

13. Вдохновлю ли я себя на продолжение?

Мои ответы относительно данного текста (без лукавства):

1. Да.

2. Да.

3. Грусть (одиночество).

4. Нет.

5. Позитивом (”оптимизм клещами тащат из сусек моей души...”) и информацией, над которой в последнее время много думаю.

6. Нет, эта статья публицистическая.

7. Я хочу почувствовать себя что-то могущей в своем деле, авторитетом (в идеале). 

8. Благодарность тех, кто мучается тем же самым, что и я. Веру в то, что хорошие и отзывчивые люди существуют.

9. Да.

10. Да.

11. На свою оценку, но это не закрывает мне глаза на сторонние отзывы.

12. Да.

13. Очень на это надеюсь.

Стих: апостериори

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда...

Анна Ахматова

Никогда не соглашалась с Ахматовой. У кого-нибудь, может быть, и из сора: ссоры в общественном транспорте, скрипа кровати у соседей в два часа ночи, погибшего цветка. Да и как считать это - сором? Что, теперь всю жизнь сором называть? Ничего не поделаешь с тем, что она состоит из бытовых мелочей. Правда, можно добавить красоты, обставив, например, место, где вы творите, в стиле любимой эпохи. Выйти к звездам. Закурить. Свою бледную плоть краем мертвой звезды колоть. Или - оправдать свое не сорное, конечно, но, как ни крути, бесполезное существование написанием нового стихотворения. 

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоко,

Он зрит в меня безумным оком:

Звездой последней - на заре.

Чтоб отыскал во мраке ночи,

Зажгу в слезах ему свечу.

Я слышу звон, другому - чудь:

Косу старуха верно точит.

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

И вместо розы - нож в петлицу,

И вместо дома - голь-тюрьма.

У кабаков желтеют окна

И двери просятся с петель.

Облитый пивом стол - постель.

Кого сегодня приволок нам?

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада,

Согреет душу свет лампады,

Что в уголке меж образков.

С чего начинается стихотворение? Всегда по-разному. Бывает, что приходит слово (и ты им вдохновляешься; по такому принципу я сочиняю музыку: мне нравится конкретный звук, и я всю мелодию пишу ради него одного, составляя инструменты так, чтобы этот звук был самым запоминающимся). Бывает, приходит целое четверостишие (у меня обычно последнее - так называемый "сильный финал", чтобы не "слить" стихотворение). Гораздо реже - четверостишие начальное. И бывает, что слова, как мушки, роятся в голове, меняются местами в поисках так необходимой им музыки. И вот фраза (не всегда первая или последняя в стихе) готова!

Фраза "Он зрит в меня безумным оком" пришла в готовом виде. Я услышала, насколько она музыкальна, а следовательно, может (точнее - просто обязана) быть использована в стихотворном тексте. Тогда ты ещё не знаешь, о чем будешь писать. Но в мире уже появился первый человек. И он, в силу необходимости, создаст себе второго.

Кто же зрит в меня безумным оком? Вселенная? Слишком бесконечно. Бесконечно чуть менее - Бог. По крайней мере, хоть представить можно. Почему око безумно? Непрямая отсылка к экспрессионизму (там безумно - всё). При чем это, скорее, моя точка зрения на Бога в данную секунду (четыре утра с копейками): все творцы безумны, и Главного Творца я даже боюсь. В действительности (не в эти четыре утра) я Его по-светлому люблю (и ничего не мешает мне закончить текст этой светлой любовью).

Следуя логике, возникшая фраза не может быть первой в стихотворении. Перед ней нужно дать экспозицию - кто зрит и где: это первые две строки, потому что я поставила ее в третий ряд, дав себе хоть какой-то простор для обрисовки поэтической ситуации. Появляется первая строка - "Средь звёзд у Господа дворец". Наверное, самая тяжёлая в стихотворении (потому что первая - "первое впечатление"). Чего я только не перебрала (и не переврала)! "Дворец у Господа средь ЗВЁЗД" (и какая будет рифма? на -ёст? стихотворение не о звёздах - точно!) "У Господа ДВОРЕЦ средь звёзд" (а может быть, как-то иначе? зачем делать акцент на дворце? не дворцом же я восхищаюсь! и не дворцу удивляюсь, а "оку безумному"). Третий, окончательный вариант, звучит нейтральнее. В нем логическим ударением можно выделить каждое слово. Во-первых, Бог или Господь? Если следовать размеру стиха (в дальнейшем буду говорить - "музыке"), то, конечно, Господь. Я поставлена в жесткие рамки: в третьей строке даётся действие, и значит, первая строка стиха должна дать основную информацию, а вторая с третьей вообще иметь рифму! Как это ни абсурдно звучит, Господь должен быть конкретно обозначен. Во-вторых, после третьей строки (первой пришедшей) появляется вторая, с ней срифмованная. Не вся, а лишь то, что рифмуется: "тереме высоком" ("безумным оком"). Рифмуются прилагательное и существительное - в банальность не скачусь. Люблю слово "терем". Вспоминаю, как на уроке по развитию речи мы с шестиклассниками знакомились с синонимами слова "терем". Дети не имели понятия, что это. Зато не такое близкое славянской культуре "дворец" - знали. Значит, можно дать эти два слова в первых строках - для обозначение места обитания Господа. Где расположен дворец Бога? Конечно, средь звёзд. Мы отлично можем их представить. Все гениальное - просто.

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоком,

Он зрит в меня безумным оком...

А дальше? Ни в коем случае слово на "-ец" или "-рец" (конец, ларец - капец!). Включила красную мигалку, чтобы помнить и к ТАКИМ не приближаться. Почему? Да потому что "зарублю" четверостишие, если не весь стих, банальностью. Я люблю добавлять в стих так называемый воздух - свободную, вольную, самую музыкальную рифму. Пусть она будет созвучна лишь обликом, но это будет тень дерева, похожая на человека. То есть слово будет на "арЕ". Здесь не ищу сложных путей и выбираю "на заре", так как заря связана и с небом (откуда "око") и со звездами. За "звезды" я как раз и берусь. Экспрессионизм (священный ужас) наращиваю - око оказывается последней на заре звездой. Леонид Андреев бы одобрил.

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоко,

Он зрит в меня безумным оком:

Звездой последней - на заре.

Примечательно наличие в четвертой строке тире. Так я заставляю читателя делать паузу.

Бог - дан. А что с моей стороны? Я собираюсь зажечь ему свечу. "Разгляди нас в этой темноте, Боже, и спаси" (тоже у меня). Не забывая про музыку стиха, ищу оптимальную фразу, подбирая и сопоставляя слова. Некоторые так и не хотят соседствовать. Ну, зажгу я ему свечу. Какую? Конечно, рыдающую (воском). Разве можно зажечь другую - Ему? "Зажгу ему в слезах свечу". Фраза потрясающая потому, что имеет два смысла: в слезах может быть свеча, а могу быть и я. Не от счастья к Богу бежим. Первой в четверостишии фраза, конечно, может стоять, но я ставлю во вторую позицию (опять же, дав первую строку себе для экспозиции или объяснения, почему зажигаю). "Чтоб отыскал во мраке ночи" - это пересказ фразы "Разгляди нас в этой темноте, Боже..." В данном случае "разглядел" не подойдет (слишком это слово безучастно). Третья фраза должна рифмоваться со второй. Никаких слов на "-чу" (нет воздуха). Только на "-чуть/-чудь". Вспоминаю, что я уже использовала в одном из стихотворений слово "чудь" (авторский неологизм). Лучше же, чем "чуть-чуть", которое совсем не поэтично. По суггестии, слово "чудь" отлично вписывается. Одновременно приходит рифма на "ночи". С воздухом: "-очит". Слово должно быть короткое (не "кровоточит"). Не тот размер. Молниеносно: "точит" - "коса" - "смерть". Следовательно, две последние строки нужно организовывать вместе. Я заявляю, что я (или лирический герой) отличаюсь от других: я этот звон слышу, когда остальные воспринимают как чудь (слуховую галлюцинацию). "Я слышу звон, другому - чудь..." "Косу старуха ("смерть" - не тот размер) КАК? ГДЕ? точит". Сначала я написала - "лирой", но смысл был мутный. После - "мирно"? Но какой "мирно", когда точит - смерть? "Мерно" - что-то из математики. Четвертый вариант стал последним - "верно". Не первый же раз она этим занимается.

Чтоб отыскал во мраке ночи,

Зажгу в слезах ему свечу.

Я слышу звон, другому - чудь:

Косу старуха верно точит.

Коль чудь, то пусть будет чудь напропалую, с чертями и бесами! Однажды я написала целую поэму о бесах, гулявших в ночи, и случайно (представьте себе мой ужас!) ее стерла. Стала писать заново и опять стерла (случайно). Поняла, что, видимо, не суждено. "Гуляют бесы, кружит тьма" ("мрак" уже был, и он просто есть, тьма же будет действовать). Она даже не сгущается, а кружит. Если тьма кружит, то значит, что в ней кто-то есть. Возвращаюсь к стертой Высшими Силами поэме. Бесы там глумились над прохожими. "Кривятся у прохожих лица". Прохожие вообще могут быть не-людьми (бесы под личиной). На их лица может так падать редкий и тусклый свет. Еще те могут испытывать отвращение к чему-либо (но меня больше прельщает первый вариант с бесами под людскою личиной).

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

Теперь необходимо найти сразу две не избитых рифмы (процесс творчества как борьба с бездарностью (и своей тоже)). То есть ни в коем случае ни "лица - столица" (да и слово слишком "советское", а у нас тут, простите, бесы и Господь). "Роза в петлице" мне нравится больше. И слово такое красивое - "петлица". Никогда его не использовала. Ассоциации: царская Россия, балы, дуэли. А "нож в петлицу" (вместо розы) - изысканное описание убийства! "Кутерьма" не подойдет (не по размеру - длинное). Но есть похожее слово - "тюрьма". Если до этого гуляли бесы, теперь гуляют воры и убийцы (я часто пишу в поэмах о Руси, как можно вернуться домой без одежды - ограбив, снимут даже носки; а можно не вернуться вообще). В середине стихотворения (время пришло) использую повтор "и вместо". "И вместо розы - нож в петлицу, // И вместо дома - [...] тюрьма". В строке с "тюрьмой" специально не использую слово "кров", потому что тюрьма тоже может оказаться кровом (прибежищем). Выбираю нейтральный "дом" (уют). Не хватает только одного слова, характеризующего тюрьму. Оно должно состоять из одного слога. Глагол не подходит, потому что в повторе есть уже один глагол ("есть"), который опущен (вместо него стоит тире). Первый вариант - "мать-тюрьма". Но "мать" - слово героическое, "тюрьма" же - далеко нет. "Тать-тюрьма"? Звучит красиво, но бессмысленно. Третий вариант - "голь-тюрьма", то есть "тюрьма для босяков". Души не чаю в словосочетании "голь перекатная" (и - "трудоголь перекатная").

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

И вместо розы - нож в петлицу,

И вместо дома - голь-тюрьма.

Как же я не написала о любимом месте обитания поэтов - кабаке? В моем стихотворении "Убогий" уже было: "В темной улице стану. Мутный свет вдалеке. Это окна забытых. Это я в кабаке". Кабаки я обычно описываю по-платоновски и ван-гоговски. Описывали ли их лучше? Если коротко, это сало, муть, желтизна. Поэтому: "У кабаков желтеют окна // И двери просятся с петель". Заметьте, что здесь ни единого ЖИВОГО действующего лица. Действуют только двери, которым уже противно находиться в таком месте - жаждут податься в бега. "Петель - постель" (иду по пути наименьшего сопротивления, что редко бывает). Значит, надо в третьей строке наверстать (и сделать постелью облитый пивом стол). Опять же, никого из живых. Потому что все, находящиеся там, МЕРТВЫ. Четвертая строка пришла сразу, будто бы не от меня: "Кого сегодня приволок нам?". При чем я не заключаю ее в кавычки. Это не слова ВЫЖИВШЕГО. Если могут спросить в этом месте, то только двери. Только приволок-то кто? Вообще, рифма "окна - приволок нам" потрясающая, потому что ма'стерская (рифмовать короткое существительное с длинным глаголом и местоимением могут не все).

У кабаков желтеют окна

И двери просятся с петель.

Облитый пивом стол - постель.

Кого сегодня приволок нам?

Смерть, бесы, убийцы, кабаки, - есть всё. И добавить нечего. Возвращаюсь к живописи (одной, еле заметной, ниточкой держась за Ван Гога). "Ночь по утру - желта: // Едок ее отвар. // Горе-полынь у рта // Синего-синего". Если в этом стихотворении бросается в глаза отсылка к любимому сочетанию Ван Гога - желтого и синего, то здесь я решаю обойтись без цвета. Надо двумя строками "закрасить" всю эту бесовщину (и вернуться к Богу). Пропоет первый петух, и бесы уйдут восвояси. "Рассвет чредой густых мазков..." Закрашивание происходит усердно - несколько раз и густо. Что закрасит рассвет? Но пока не об этом. Стоит подумать о четвертой строке, рифмующейся с первой, и третьей, которая к ней подведет. Здесь голова работает одновременно на несколько фронтов. Просто обязана присутствовать лампада, потому что свеча уже была. "Лампада" рифмуется с "ада" (по-религиозному описываю бесовщину, хоть и попахивает избитостью, но - жертвую во имя смысла). Вторая строка была на втором месте по сложности. Рассвет закрасит чего-то там из ада. Первый вариант - "Рассвет чредой густых мазков // Закрасит ... из ада". Морды? И им созвучное - "орду"? "Закрасит орды морд из ада", но в данном случае делается слишком большой акцент на слове, которое мне не нравится - "орды" (хоть и появляется занятное словосочетание - "орды морд"). И фраза получается наивной, что ли... "Орды" меняю на "орду" и ставлю слово в начало строки: "Орду закрасит морд из ада". Сначала смущает отрыв одного слова от словосочетания, но это частая в поэзии в практика. Занятное словосочетание "орды морд" исчезает, но появляется необходимая музыка (и оттяжка между первым и вторым словом в словосочетании "орда морд" при помощи "закрасит"). Оттяжка выделяет слово "морд" и включает его в другое словосочетание - "морд из ада".

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада...

Финал будет светлым и тихим. Ничего такого, что оставит читателя умирать. Оставит - жить.

"И греет" или "согреет" - битва столетия. Во-первых, глагол "греть" подразумевает действие, которое совершалось и в тот момент, когда гуляли бесы. Но мы все-таки были ТАМ, а не у лампады. Мы НЕ ПРЯТАЛИСЬ. НЕ БЕЖАЛИ. Во-вторых, в первых двух строках использован глагол совершенного вида "закрасит", и, следуя логике, в следующих необходимо выбрать глагол в таком же виде. Глагол "согреет" значит, что мы ПРИБЕЖАЛИ после бесовщины к лампадке и жаждем, чтобы она согрела - после ТАКОГО - душу нашу. "Мазков" - "образков" (надо же чем-то заменить иконы, которые так хочется нарисовать). Вынужденно использую "образков". Есть в этом что-то домашнее, уютное, тихое. "В уголке меж образков". Двойное использование уменьшительного суффикса подчеркивает уютность.

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада,

Согреет душу свет лампады,

Что в уголке меж образков.

Коль давать мораль всего стиха, то коротко (чтобы ни меня, ни вас не стошнило). Кого отец любил больше? Сына, который жил под боком? Или того, кто прокутил имение свое и вернулся ни с чем? "И теко паде на выйон яго и облобыза".