Вдохнови меня, сука!

Хотела написать о медитации и слиянии со Вселенной (это сделать никогда не поздно), а мысли все равно свернули на музыку. Я уже говорила, что не писала бы прозу (художественную), если бы не музыка. Так меня потрясла одна песня, что я сочинила в голове клип. Его надо было как-то зафиксировать, и пришлось обратиться к прозе. Так родился мой первый СЕРЬЕЗНЫЙ рассказ. В конце маленький мальчик погиб, но у меня тогда все умирали (не могу сказать, что это был беззаботный период жизни — совру). Видимо, я сама хотела умереть, раз всех так охотно умертвляла. Благо, без насилия — персонажи умирали от разрыва сердца, одиночества, старости, болезни, несчастного случая. Сейчас в моей голове сюжеты, в которых тоже умирают, но не все, слава Богу. Некоторых спасают в момент самоубийства — предположу, что жизнь моя слегка налаживается. Но я хотела о музыке...

Лично моя Вселенная обладает хорошим чувством юмора и периодически подкидывает мне в рекомендациях песни, под которые проходил тот или иной период моей жизни. Вот так живешь ты, в ус не дуешь, «осырился», бок маслом намазываешь, как в наушниках начинает играть трек, под который шла твоя первая любовь (или уходила — вторая). И что? И всё. Плечи поджимаешь, спину сутулишь, чувствуешь, как в уголке глаза собирается предательская — черт бы ее побрал — слеза. Но это не конец, следующим треком будет непременно «Вишневый сад» Вадима Казаченко, и ты, схватившись за сердце, сползаешь по стене, потому что эту залихватскую песню, где в начале словно по бутылкам бьют, ты слушала «в гостях», где твои родители наряду с хозяевами хаты заливали за воротник (а ты еще малышка совсем). Да только вот 50% тех людей уже нет с нами — лежат все в новой части кладбища; новой потому, что на старой места нет. Говорят, что и новая часть уже переполнена. Неизвестно, где лягу я — с такими темпами.

Да что ж я о смерти всё, как будто тем больше нет. Короче, музыка — это больше, чем трынь-трынь на гитарке. Это настоящая машина времени (а вы говорите, что ее не изобрели — ИЗОБРЕЛИ). Стоит послушать джаз начала 20-го века, и вот я уже в остроносых туфельках, в шляпочке и платье с висюльками дрыгаю ножкой, а в руке длинный мундштук, из которого тянется сладковатая струйка. Какой-то парень приглашает меня на дэнсинг, но мы-то знаем, что пошла мода женщинам танцевать с женщинами...

Читала (и рыдала в три ручья!) мемуары дочери Леонида Андреева, Веры, так она там описывает случай, когда она, будучи ребенком, лежала под кроватью и слушала «Марсельезу», которую исполнял незнакомец с красивым голосом. Ничего не понимала, но заливалась слезами. Когда этот незнакомец достал ее из-под кровати и взял на руки, он спросил, почему она плачет, девочка ответила, что это очень красиво, и опять разрыдалась. Незнакомец рассмеялся. Это был Шаляпин. Лично я рыдала, слушая виолончель — училась на филфаке, и музпед, бывало, устраивал нам просветительские вечера (мы ютились в одном корпусе). А в детстве слезы текли от красивых пейзажей, особенно закатов. «Красота — это вечность, длящаяся мгновение», — пишет гениальный Камю. Так вот, музыка — не мгновение, но тоже красота (и вечность).

У меня с детства с музыкой особые, бережные отношения. В 90-е я слушала только радио, изредка телек (был сломан) и магнитофоны у зажиточных соседей. Когда мы переехали в деревню, я шла в один конец 6 километров (то есть в день 12), и коротала время тем, что пела песни на разных языках. Когда шли с мамой, пела ей. Помимо песен, я читала книги (да, прямо в пути), учила стихотворения (если надо было), сочиняла свои (записывать на ходу было не очень удобно). Как я выжила тогда, не знаю. Неудивительно, что я всякой толпе предпочитаю одиночество (и знаю следы диких животных — я даже гонялась за рысью и лосем: бедные!). Еще до переезда я стала ходить в лес и продавать ягоды на трассе, чтобы накопить на кассетный плеер. Мечта моя осуществилась — вдобавок к нему я купила несколько кассет. Именно на этом плеере я по радио впервые услышала Земфиру. Лежала в темноте и крутила колесико, так и наткнулась. Это была песня «Искала».

Кассет мне было мало, поэтому я стала записывать на чужом магнитофоне свои. Записывала на старые сборники крутые песни с радио или те, которые мне понравились на кассетах, принадлежащих не мне. Короче, пилила свои сборники. Делала к ним обложки даже. Чего только не сделаешь от дефицита! Некоторые кассеты мне дарили, и я их обменивала на те, которые жаждала. Так у меня появилась Enigma (первый и второй альбомы). Но Вселенная, как вы уже поняли, живой организм, поэтому и она мимо не проходила — так я нашла на дороге две классных кассеты: сборник 80-х и малоизвестные песни Modern Talking. Чтобы слушать, пришлось долго отряхивать их от песка. Позже знакомые принесли нам магнитофон — сказали, что заберут, но так и не забрали. Магнитофон был краденый: в 2005-м воровали чуть меньше, чем в 90-х, но все же воровали. Кассетный плеер накрылся, и сосед подарил мне CD. Начался новый геморрой: покупать чистые диски и переписывать — на чужой, опять же, технике — покупные сборники. Ах да, батарейки еще, алкалиновые — летели дуром. Телефон вмещал только 2 песни (и то в сжатом формате — я научилась сжимать песни!), и я их крутила на повторе, когда ездила во Владимир. Помню, еду в переполненном автобусе, за окном темнотища (у нас водитель всегда выключает свет в салоне — даже книжку не почитаешь), раннее утро, храп, сап, в небе Большая Медведица висит, а в ушах поют, что, мол, держись, не сцы, все будет ок (на англицком, естественно). И держалась, не сцала. Приходилось — иначе начнешь реветь, не остановишься. Так было порой тяжело.

Когда появилась техника и интернет, я купила mp3-плеер с прищепкой (очень удобно) и стала на него записывать песни. Плеер через какое-то время сломался, и я купила точно такой же на «авито», уж очень удобная у него прищепочка. Пока живет. Сейчас почти вся моя музыка — в телефоне. Я не гоняю одни и те же песни по кругу, как можно подумать. Я не мазохистка. Мне постоянно нужна «новая кровь», поэтому я либо сижу в «рекомендациях», либо мониторю новые альбомы, либо музыкальные жанры (мне кажется, я пробежалась по всем — настолько я жадная). Почти все тексты, особенно художественные, я написала под музыку. Музыка мне помогает найти нужную тональность. А еще, что самое главное, войти в транс, чтобы обеспечить демиургию. Сейчас я подсела на медитативное радио (вещающее из Португалии) — очень много там годных вещей. А когда хочется веселья, переключаюсь на «1920-е». Вдохновляет меня то, что я слушаю музыку столетней давности. Андреев умер, но еще была жива Цветаева. Непередаваемое чувство, когда ты смотришь «Девушки в униформе» и знаешь, что это любимый фильм Марины. Мне все время кажется, что я живу с НИМИ в одно время. Если верить в то, что время на самом деле не линейно и все существует здесь и сейчас, то все стает на свои места, даже безумие. Поэтому я так люблю гулять по Старому Арбату — там, невидимые и неслышимые, ходят классики русской литературы. И нет у меня — пока — дара, чтобы взглянуть сквозь время и увидеть их так же, как я вижу вас.

Я неустанно работаю над своими психологическими травмами и уже могу спокойно слушать музыку, которой раньше избегала. Например, я уезжала из Москвы (думала, навсегда) под альбом «Turn Blue» The Black Keys. Сейчас его слушаю и думаю, какая же я все-таки сильная, не умерла, справилась. А когда уехала окончательно, разрывала себе сердце — под альбом «Big TV» White Lies, особенно песню «Change» (можно сказать, это мой реквием). Некоторые треки Morandi до сих пор слушаю с затаенным дыханием (в ожидании сердечного приступа), а Hurts действительно hurts, потому что это саундтреки моей первой — «я не должна тебя любить» — любви. Любила я пострадать, ох любила, но если бы не любила, не было бы того, о чем я могла писать. Все мои тексты говорят: «Я знаю, каково тебе. Я зажгу огонь, и мы пройдем сквозь него вместе — и выйдем чистыми». Сейчас я, кстати, в поиске идеи для нового романа. Старые дописывать — как реанимировать давно почившего. Поэтому я бегаю по новым местам (текстам, песням, картинам, иногда странам) — ищу вдохновение. Возможно, надо обратиться к старым местам (и людям), но я этого пока не знаю. Не будешь же трясти человека за грудки с криком: «Вдохнови меня, сука!»

Не знаю, как это описать — душа просится КУДА-ТО. Тоскует по тому, чего не было. Это «то» — видимо, еще не написанный текст, еще не встреченные люди, еще не услышанные слова. Ну, или музыка, которая только начинает формироваться в голове у композитора. Которую я когда-нибудь услышу (и так же схвачусь за сердце).

Сиротство как блаженство

Я живой человек, не андроид, не засланный казачок с другой планеты, поэтому я, как и все, училась в школе. Я не вспоминаю это время с благоговением. Скорее, со светлой печалью. Надо было задуматься о том, как все пойдет, после того, как мы с бабушкой опоздали на 1-е сентября и пропустили часть «линейки». Помню, по дороге какая-то женщина совала мне в руку яблоко, а гладиолусы – в другой руке – тоже были чужими. Я чуралась толпы, этих детей, а на фотке вышла – единственная – с лицом «я вас всех ненавижу».

Я сидела на 1-й парте с девочкой Машей, и мама подтолкнула меня, сыча, познакомиться. Вот так я заводила дружбу – благодаря пинкам. Кстати, так я знакомилась ДАЖЕ в университете. Не было у меня потребности кинуться к человеку на грудь с обещанием вечной дружбы. Да и ко мне не кидались.

Из младшей школы я помню только отдельные кадры. Вот мама ругает за 4-ку (я была круглой отличницей). Вот меня ругают за срач в портфеле (потому что нашли там трехнедельную булку). Вот я ставлю мальчику подножку. Вот я беру портфель и с размаха бью мальчиков, которые обзываются. Вот я играю в хоккей палкой, а вместо шайбы – консервная банка (каток – канава у школы). Вот я стою в дверях класса и смотрю, как девочки прыгают возле нашей учительницы и завязывают ей бантики-косички, а я, восьмилетняя, думаю, что никогда до такого не опущусь. Вот мы прыгали с Машей через канавы, и она зацепила полные сапоги воды, и мы, две дурочки, садимся на пригорок их сушить. Вот я совершенно одна, мне скучно идти со школы домой, и я ломаю ветку ясеня и делаю себе самокат (по снегу). Вот я в одиночестве съезжаю на портфеле по ступеням магазина. Вот я бьюсь головой об дверь, потому что не могу выучить таблицу умножения на «9» (меня заперли в комнате). Вот мне угрожают сжечь все вещи, вот даже открывают створку печки и что-то бросают в пепел, а я реву и захлебываюсь, не могу связать и двух слов.

С 5-го класса у меня появились подруги, с которыми я училась и в техникуме – пошли туда всей толпой. Но это были не те подруги, с которыми чувствуешь родство. Таких подруг, к сожалению, у меня не было. Я была командиром класса, помогала классному руководителю, делала контрольные по немецкому сразу 2-ум вариантам (все мальчики списывали у меня). Смотрю на мальчиков с интересом, но они интересуются другими, а я для них просто друг. Мирюсь и с этим. Представляю, что меня на выпускном пригласят на танец, но никто не приглашает, я сижу одна, а напоследок у меня протыкают иголкой воздушный шарик. И я сижу, такая красивая, с разорванным шариком в руке, а в глазах стоят слезы.

Я давно пишу стихи, и они становятся моей отдушиной. Показываю учительнице литературы, но ничего в ответ не получаю, кроме пожимания плечами (до сих пор в шоке — как можно было ТАК, то есть никак, отреагировать???). Пишу и прозу – только она мне помогает ослабить то тотальное одиночество, которое чувствую с рождения, потому что там, в моих детских опусах, всегда много друзей. Настоящих. Не таких, как лучшая подруга, которая, когда приезжает ее брат, поддерживает его оскорбления в мою сторону. Но я все прощала, я очень ее любила. Она, не побоюсь этого слова, была моей первой любовью. Иначе я не могу объяснить, почему я прощала ей все раны, которые она регулярно – твердой рукой – мне наносила.

Из предметов я очень любила геометрию. Сначала ее не понимала (много пропускала из-за постоянных трагедий), а потом бабушка объяснила азы. Так и втянулась. Помню, как лежала в палате для смертельно больных детей (нам всем оставалось несколько месяцев) и читала учебник биологии (я читала там запоем, выпрашивала книжки у соседей по койкам) – улетел за пару дней. Терпеть не могла писать сочинения – любые ограничения вызывали у меня приступ гнева. Впрочем, мало что изменилось.

Самостоятельно стала изучать астрономию. Объясняла ее крохам, которые тянули меня во все стороны за футболку – так меня, школьницу, любили детишки с нашей улицы. Но в школе ни с кем особых знакомств не заводила. Я скорее наблюдала за всеми – что этих детей интересует, во что они играют, как проявляют симпатию. На любовный интерес в свою сторону вообще не рассчитывала – уже тогда я поняла, что мальчиков интересуют девочки другого склада: те, кто, например, хлопал глазками и просил купить леденец, кто бегал в коротких юбочках и громко визжал.

Но я не была оторвана от коллектива – ко мне относились хорошо. Как-никак отличница, остов класса. Мы вместе разыгрывали учителей, вместе шли к директору, играли в футбол пластиковой бутылкой или «царь горы». Любимое развлечение — кидаться пеналами или бросать монетки об школьную доску (они так прикольно отскакивают). Меня не травили, как это было на последних курсах филфака. Просто я была бедно одетой девочкой, у которой ножки и ручки тоньше лютика. У которой не было денег даже на еду (из-за того, что моя мама – мать-одиночка, организовали бесплатное питание). Но даже питание в школе не спасало – дома все равно были пьянки (я жила в доме с разбитыми окнами) и редкая закуска. Было так, что я жила и ела у подруги. В один из таких дней на моих глазах брат моей мамы покончил с собой, но это уже совсем другая история.

В техникум я пошла после 9-го. Там я – с подружками из школы - училась на бухгалтера. Именно тогда я поняла, что не хочу связать свою жизнь с экономикой. Я смотрела в окно и думала: «Неужели я до конца жизни буду считать эти цифры?» И обязательно потеряешь где-нибудь одну копейку и ищешь ее по всем проводкам, статьям…

Там я впервые вышла на сцену, играла в комических постановках, вела мероприятия и даже участвовала в драматических спектаклях. Естественно, это была не моя инициатива – меня каждый раз пинали (как было с дружбой). Отдушиной были уроки литературы, я писала огромные сочинения по творчеству классиков, а преподавательница качала головой и говорила: «Мне кажется, тебе надо идти на учителя русского языка и литературы…» Я даже помню, что ей ответила: «Глубоко сомневаюсь». А она засмеялась: «Это ж надо так сказать… ГЛУБОКО СОМНЕВАЮСЬ». Спустя годы я в этом техникуме буду на ее месте, преподавать русский и литературу. Она зрела в корень. А ведь даже директор крутил пальцем у виска: «Ты на филологический пошла? После экономического???»

Все эти 11 лет я искала взрослого человека, который заглянет в меня и скажет: «У тебя талант. Ты должна писать стихи, прозу. Литература – это не блажь, это серьезное занятие. А еще — тяжелый труд». Но так его и не нашла, даже на филфаке (представьте себе). Все время была одна, а любую симпатию в свою сторону воспринимала как шутку. Впрочем, характер остался тот же… Я очень странно отношусь к хорошим словам в свой адрес – настолько привыкла к плохим.

В моей тогдашней жизни было очень много горя, и я – дневником, творчеством – спасала себя от чувства брошенности и повсеместного непонимания. Тогда я поняла, что сиротство при живых родителях – бывает, что это блаженство на самом деле (как у Ахмадулиной — в стихе), а не трагедия вселенского масштаба. Дикий, одинокий, бьющийся носом о стены щенок, вот кто я. И я периодически возвращаюсь в эту покинутость всеми (особенно по ночам) — и чувствую, как перехватывает дыхание: от счастья.

Просто сорока

Намедни я узнала о себе факт, который до сих пор не могу переварить. Но пока по порядку.

Я родилась в семье электрика и швеи-мотористки. Нет, не так, ОТ электрика и швеи-мотористки. Отца в моей жизни не было. Появлялся он так же редко, как северное сияние в европейской части России. Это сейчас моя бабушка то и дело встречает его возле кабинета невролога. Видимо, у Альберта (так он попросил меня его называть, когда мне было пять лет) со здоровьем проблемы. При чем она терпеть его не может (из-за истории моего рождения), но Высшие Силы то и дело сталкивают их лбами. Двадцать семь лет назад она хотела его если не убить, то посадить в тюрьму. А история моего рождения такова: биологический отец, будучи горячим татарином, которому якобы все дозволено (несколько раз он хотел маму и меня убить - когда она была беременна, он толкнул ее на острый пень, чтобы случился выкидыш; еще был случай, когда он бегал за кем-то по городу с топором), принудил к интимной связи мою маму, и та в восемнадцать лет забеременела. Она хотела сделать аборт, но ее отговорили. Первый аборт мог лишить ее возможности иметь детей вообще. Альберт отказался жениться на моей маме и женился на другой, которая, изменив, родила ему сына ОТ ДРУГОГО МУЖЧИНЫ. Мама моя всю жизнь ходила с клеймом "принесшая в подоле". Так вот уже почти тридцать лет в нашем уездном городке враждуют две семьи: семья отца и семья матери.

В девятнадцать лет она родила меня. Родила и сразу ускакала на дискотеку. Поэтому все детство меня воспитывали бабушка и брат мамы. Пару раз мама и меня на дискотеку таскала. Помню, играла музыка и туда-сюда ходили ноги. В детстве у меня столько было приключений, что вполне хватит на остросюжетные мемуары. Я, младший школьник, даже ловила преступников (сотрудничая с полицией и самостоятельно). Начиная как раз с младшей школы (и до первых курсов университета), я нищенствовала (носила одежду, которую подали), голодала (чая и сахара не было, и я пила кипяток), работала (ходила в лес, продавала ягоды на трассе и покупала себе предметы роскоши - кассетный плеер и кассеты к нему, а в юности красила чужие дома за деньги, чтобы оплатить интернет). И только сейчас, в двадцать семь лет, моя жизнь начинает налаживаться. Я не могу сказать, что она наладилась полностью. Но у меня есть литературный талант, и он не раз спасал меня и моих родных в тяжелых материальных нуждах. Если бы не то, что я делаю, я бы давно пропала.

Несколько слов о родителях. Мама, с горем пополам получив среднее образование по специальности "швея-мотористка третьего разряда", пошла работать маляром и уже на этой работе получила еще одну "корочку", но уже по специальности "штукатур-маляр". Где ее только ни носило, но вот уже пять лет она работает уборщицей в школе, где учился весь наш род по матери: бабушка, мама, я. Бабушка работает там же, только сторожем. Биологический отец получил высшее образование с отличием, если не ошибаюсь - инженерное. Всю жизнь играл на бас-гитаре в местной группе. Что касается музыки, он талант. Теперь вот, по недавним данным, пишет заметки, которые на каком-то портале читает весь наш городок. А работает, как я уже говорила, электриком.

Еще с пеленок я обожала пишущую машинку (дядя сочинял стихи, но их так никто и не прочитал - он спился и покончил с собой). Бабушка говорила, что я постоянно тянула к машинке руки. Это была самая интересная для меня игрушка. В три года я начала сочинять "стихи" (писать пока не умела). А когда писать все же научилась, то писала их в книгах, на первых, чистых и толстых, листах. Видимо, чистых листов дома не было (не забывайте, что это девяностые) и выручали уже издавшиеся (и почившие). Первые стихи, которые я прочитала, научившись читать, были стихи Цветаевой. И тут меня понесло. Я стала подражать то Цветаевой, то Тютчеву, то Есенину... А после вообще переключилась на прозу (от сказок - к приключениям и любовным романам). Писала "романы" тетрадка за тетрадкой (общие). Детство мое было вполне органичным: наряду с поэзией и прозой я лазила через заборы, драла штаны, воровала стройматериалы у соседей и пыталась пить и курить. Но где-то в восемнадцать я почувствовала, что выбиваюсь из того, что меня окружает. Я думала и говорила не как все (и первый курс университета это доказал). Преподаватели ставили мне пятерки с плюсом, а однокурсники не понимали, о чем я говорю - слишком заумно.

И тут я замечаю, что читаю Бердяева, когда все вокруг - Донцову. Что слушаю Равеля, когда остальные - попсу. Что сижу я при свечах. Ношу только натуральные камни. И, видимо, отлично себя чувствую в мехах (на последние деньги купила себе отрез песца). Пропадаю в антикварных лавках и на блошиных рынках. И без ума от изысканных вин и блюд. Как так получилось? Ведь книг в моем доме не читали и классику не слушали, а в юности я уже умела колоть дрова, топить печь, таскать воду из колодца и разгружать телеги с песком! Мне было очень тяжело (из-за астенической комплекции), но я натренировала руки (поднимать тяжести) и ноги (быстро ходить на дальние расстояния).

Когда я заявила, что терпеть не могу шведский стол: сам возьми, скомпонуй и принеси, а приемлю только меню, где выбираешь из уже готовых блюд, человек, посланный мне судьбой, предположил, что во мне есть дворянская кровь. Я тогда отмахнулась: "Я же рабочий-крестьянин!" Отмахнулась, но не забыла. И решила все же порыть в данном направлении. И выяснилось, что дворянская кровь во мне действительно присутствует (у моей крови даже отрицательный резус-фактор - от "той стороны"). Казаки и цыгане - по матери, и татарские дворяне - по отцу. Кстати, цыгане, когда мне было двенадцать, очень просили бабушку и маму отдать меня замуж за их сына.

Всю жизнь я твержу, что являюсь крестьянской нищетой - по жизни и по крови. И тут такое обстоятельство... Я, как минимум, обескуражена. Всегда была к себе крайне строга, а теперь есть шанс, что себя я все-таки пойму и приму. "Теперь понятно, почему ты тратишь последние деньги на серебряный перстень со сканью. А могла бы ведь купить мяса и нормально питаться - неделю, - могу я сказать, глядя в зеркало. - Хотя возможно, что ты просто сорока".

У смерти в гостях

Хочешь избавиться от страха смерти?

Протяни ей руку, посади за стол,

выслушай, с чем пришла.

Один раз за все лечение от воспаления лёгких (неделя) я спала в палате одна, без старух. Лежу я у правой стены и смотрю, как свет из коридора падает на противоположные, пустые, кровати. В шесть утра придёт моя тётя (работала в больнице), сделает укол. В восемь надо будет сдать кровь, встать в очередь на давление. Выпить чай, отказаться от каши. Смотреть, как на воле отец строит ледяную горку для сына. Вытягивать шею, чтобы разглядеть дорогу, ведущую домой. Вспомнить, как сжимается каждый раз сердце, когда укол делает именно тетя. Не зовет в дальний кабинет. Не кричит. Не делает укол стоя, после чего ты даже ходить не можешь. А прокрадется в палату, как мышка, ласково попросит повернуться. И повеет от нее детством. Новым годом, когда дом был полон детей. Она будила меня тогда, легонько ущипнув за нос. Дядя был жив. С двоюродной сестрой мы были почти как родные. Сейчас мы не общаемся. Дяди нет. И тетя умерла. И дети, те самые, из Нового года, разбежались, позабыв имена друг друга. А тогда казалось, что сказка будет длиться вечно.

И, конечно, плакать, плакать, плакать. От того, что родители не рядом. От того, что утром заселят очередную старуху. От того, что в детстве снежную горку я строила сама, потому что отца у меня не было. И друзей нет, а значит, не придёт никто. Но приходит Она. Преодолев социофобию и расстояние, Она приезжает и находит меня в совсем незнакомом ей городе. Накануне я специально нарисовала для нее карту, раскрасила разными цветами, чтобы было понятно, что и где. Кажется, Она приносит пакет с фруктами. Мы сидим в приемном покое. После я встаю и смотрю в окно, за которым по кустам барбариса прыгают толстые снегири - лакомятся заледеневшими ягодами.

В последней палате лежит полоумный старик. Все ждут, когда он умрет. У него нет ни документов, ни родственников. По коридору ходят медсестры и санитарки, переговариваются, что его не возьмут в дом престарелых без документов и что, возможно, дети есть, только им до старика дела нет. И так каждый день. Днем его выкатывают в коридор на коляске. По ночам он выкрикивает разные слова в одной и той же интонации - звательной. Повторяет каждое слово по нескольку раз. Говорят еще, что спит он на деревянном щите. В палату не заглядываю, чтобы убедиться - страшно. В конце моего лечения он перестал кричать. И как-то все вздохнули с облегчением - умер. Стали говорить о другом.

Больница - это мост между жизнью и смертью. Однажды мне приснился сон, как я лежу на больничной кровати, и разные незнакомые люди приходят, ложатся на соседние, а после, через какое-то время исчезают. Испаряются. Уходят в Свет. Сколько людей зашли в эти двери и больше не вышли! У меня до сих пор перед глазами рука, свисающая из-под простыни в реанимации. Девушка, на тот момент младше меня, попала в аварию и была на искусственной вентиляции легких. Я смотрела на тонкие, как у пианистки, почти безжизненные пальцы и недоумевала: на ее месте могла быть я. Если бы посмотрела вверх, на лицо с трубками, то скорее всего упала бы без чувств. В реанимации работала моя бабушка - санитаркой, и я часто заходила к ней по каким-нибудь делам, поэтому видеть приходилось многое. Не знаю, выжила ли та девушка. Надеюсь, что да, хотя внутренний голос говорит, что нет.

На последних похоронах в нашей семье я удивлялась бессмысленности церемонии. Когда все рыдали возле тела, целовали его, причитали, убивались, я смотрела на большого зелено-золотого жука, кружащего над толпой, и думала, что это душа прилетела посмотреть на родных, где никто никого не любил. После, в церкви был обряд отпевания. Гроб поставили почти на пол. Батюшка читал молитвы, по обе стороны стояли хныкающие родственники. Я смотрю на тело, и глаза подтверждают, что оно - есть. Но душа не согласна. Она-то знает, что гроб - пустой. Я стою и не понимаю, как объединить эти два чувства, как не показаться конченым циником, радуясь, что душа освободилась от грузной и больной оболочки. Возле песчаного холмика все снова зарыдали. Гладили крест, землю, разговаривали с умершей. Они неосознанно думали, что она все еще привязана к телу. И лишь я считала, что здесь, среди слез и нелюбви, ей делать нечего. Прилетела - жуком - и улетела еще до того, как загорятся свечи.

Когда мне поставили смертельный диагноз и дали жить три месяца, о чем знали, конечно, только родители, я лежала в полуподвальном помещении, темном боксе, где на улицу вело одно окно и то с рифленым стеклом. Температура была около сорока, периодически ее снижали до тридцати восьми, но я все равно часто валялась в бреду. В одну из таких бредовых ночей в палату заглянула санитарка. Посещения были запрещены, и я редко видела людей, разве что медсестер из окна, выходящего в коридор. Жадно наблюдала за всем, что там происходило, чтобы совсем не одичать, и стала свидетелем побега бездомных детей через окно - видела в зеркале. Может быть, это был вечер, а не ночь и санитарка пришла убирать палату, но я вцепилась в ее халат и стала высказывать всю свою крохотную, десятилетнюю жизнь. Халат ее был потрепанный, местами в дырках, грязно-бордового цвета. Женщина показалась мне такой доброй, светлой и родной, что я говорила, наверное, около часа. Не помню, убиралась ли она. Помню ее фигуру и пышные волосы в свете из помещения, бывшего у бокса "предбанником". Знаете, человек в бреду реальность воспринимает выборочно. Она выслушала меня, успокоила, поддержала. Говорила что-то, но мало. Главное, что после нее осталось огромное чувство родства. С родителями такого родства не было, как с ней. За все время лечения, а это не одна неделя, я больше ее не видела. Не буду использовать громкие слова, что это мог быть мой ангел-хранитель, и скромно предположу, что меня навестил человек с подачи самого Бога. Есть такие люди - которые светятся. Уже выздоровев и спустя много лет, я ехала на маршрутке и увидела на остановке женщину в черном с рыжей, как солнце, шевелюрой. Внешне в ней не было ничего особенного, но она светилась внутренним светом. Я смотрела на нее все время, пока наша маршрутка не повернула за угол. Зачем она промелькнула в моей жизни и, видимо, навсегда засела в моей памяти?

Снова 6

В детстве (до десяти лет) я любила рисовать ночлежки с нарами, на которых спали бомжи. Рисунок состоял из ряда полок, на которых под тонкими одеялами, почти простынями, спали люди. За кадром истории оставался скромный ужин из похлебки и корочки хлеба. Некоторые выходили на улицу поговорить с теми, кто заглянул на огонек. Всегда была поздняя ночь. От лицезрения этой картины получала удовлетворение на грани физического. Чтобы добавить реалистичности, я сама души не чаяла в крайне диетическом супе (а он был часто, потому что детство было голодное) и сне под тоненьким одеялом. Уже во взрослой жизни, учась в университете, я испытала самый сладкий сон в моей жизни. Увезла почти все вещи из общежития. Остался только матрас. Спать хотелось очень, поэтому я разложила его на койке и легла, укрывшись... плащом.

Самая вкусная еда - приготовленная на костре, в котелке или в печке. И пусть не хватает соли. Ягоды и фрукты - с кустов, с земли. Ложка - обязательно деревянная. Кружка - железная, походная. Щи - черные, крупные. На весь дом одна керосиновая лампа. Это не начало двадцатого века, не голодомор, не война. А 90-е, начало 2000-х. В православном лагере идем в поход, варим суп в котелке. Бабушка собирает по сусекам муку и готовит в алюминиевой кастрюле самый вкусный хлеб, сунув кастрюлю прямо в печку, на горящие дрова. Все лето ходим в лес, собираем ягоды, после продаем их на трассе. И я ненавижу смотреть на сальные лица тех, у кого есть деньги. В лесу натыкаюсь на яблоню - теперь полные карманы яблок. Черные щи - самые грубые, жесткие, варить их надо долго. В щах ни масла, ни сала. Пара кусочков картошки - ловлю, ем, наслаждаюсь. В раннем детстве крошила в суп хлеб. Отдельно его не воспринимала. Вкус у размякшего на крупинки хлеба особый. Мама работает на хлебзаводе, каждую смену ворует для меня вкусные булки с сахарной пудрой (кладет их на плечи, как погоны, и так минует проходную). Чая нет - завариваем древесный гриб, чагу. Сахара нет - пьем простой кипяток, потому что смородиновые листья закончились (зима). В деревне на неделю отключили свет. Из закромов достаем лампу, жжем последний керосин. На рынке покупаю последнюю свечку (света нет у многих - разбирают!). Как делаю уроки, одному Богу известно. Иду до школы 6 километров пешком. Вокруг: реки, леса, поля, пара деревень. Бегают зайцы, кабаны, рыси, лоси, лисы. Дедушка из соседней деревни довозит на телеге. И все это время тихо играет радио, даже не песни, а спектакли.

Все детство (особенно) и юность меня не покидало чувство "сиротства, как блаженства". По ночам оно обострялось. Однажды я поймала себя на том, что чувство ушло. "Неужели оно ушло безвозвратно?" - возопила я в мыслях. Начала представлять картинки из детства, вспоминать-вспоминать-вспоминать, уходить - туда. Неужели ушло? Нет, что-то поднимается, ворочается в самом темном углу, расправляется во всю ширь свою. Ночь, снег, кружащиеся хлопья в темном небе, пустынная улица, все спят, и куда едет машина в три часа ночи, и куда бегут коты, Отче наш, иже еси на небеси... И мне, двадцатипятилетней, снова шесть.

Зачем я сейчас?

"Everything comes full circle,

and when it happens,

I want you to imagine me there to greet you".

Наверняка, все это не зря. У Бога есть на меня планы: смогу изменить к лучшему деятельность одного учреждения - смогу помочь подняться с колен целой стране. Конечно, начинаю с малого. Но кто начинал с большего? Начинаешь с большего - заканчиваешь меньшим, а тут есть хотя бы к чему стремиться. Я все агитирую: "Ищите связь! Ищите связь!", а ведь часто сама не вижу ее: не работает голова, нет сил, депрессия - по разным причинам. Не просто так мне приснился сон, в котором я прыгаю с парашютом. Без инструктажа (так же и преподаю, кстати) и в неизвестность, будто очнулась только перед открытой дверью. Кричу: "А когда парашют открывать?" Слышу: "Тут высота не очень большая, поэтому как только выпрыгнешь, сразу дергай за кольцо". Прыгаю, дергаю, просыпаюсь. До этого видела во сне (в дремоте даже - в ней самые ценные сны) церковь с голубыми куполами, а от нее - длинный шлейф белоснежной ткани трепещется на ветру, ткань рвется на две части, и якобы дошел слух, что возле полотна умер человек и что даже на ткани была кровь, но крови я не заметила. Еще раньше побывала в кафе во Франции. Нас было четверо (кажется, американцы - там был эпизод с американским посольством - и я), сели за столик, поприветствовали официанта по-французски. На столе - ноутбуки, на экране запущены какие-то программы. Я еще удивилась явному акценту моих приятелей. Болтаем о чем-то. Один из приятелей резко встает и уходит на балкон курить. Думаю: "Идти за ним или не идти?" Захожу на балкон: "Ты обиделся?" Он: "Да нет", но ясен пень, что обиделся. Балкон мягкий, на нем ковер и много ткани, выходит на территорию кафе. Облокачиваюсь на него, рассматриваю все вокруг, а рядом висят ряды верхней одежды посетителей прямо под открытым небом. Думаю: "Точно же не Россия. В России бы давно что-нибудь сперли. Здесь столько дорогих вещей!" Решаюсь на отчаянный шаг - подхожу. Кажется, он выше меня, брюнет, кудрявый и весьма смазлив. Наверное, я и решилась на все это потому, что на внешность он модель. Парень хватает меня за руку и целует. И поцелуй такой реальный, что Господи прости! Обычно я целуюсь импульсивно, страстно, резко, кусаясь. В общем, не изменила себе, но ему не понравилось - ему нежно надо было. И даже мой укус за нижнюю губу не пришелся ему по вкусу. Что за подстава! Вроде бы мы вернулись. Никто о наших отношениях так и не узнал, и мне было неловко, что на людях мы друзья, а без людей впиваемся в друг друга, будто не целовались лет сто. Кстати, реально не целовалась сто лет, так что сны подобные имеют основу. Больше всего удивляет детальность - эти мягкие ковры, "Bonjour! - Bonjour!", ясность мыслей. Вокруг еще было много туристов, большинство оказались азиатами - они заказывали что-нибудь из риса. И американское посольство, в котором сидела семья из трех человек и все махали маленькими американскими флагами. С Америкой тоже сон был, давно. Будто на две улицы растянулось шествие, а я с друзьями стою у метро (то ли опоздала, то ли уезжать скоро), наблюдаю. Много-много людей, а по центру дороги плывет дирижабль с цветами российского триколора. И будто время не нынешнее, а 60-70-е. Отец несет на плечах дочку. Большой праздник. Я рада, но чувствую еще печаль, потому что не имею возможности наблюдать такую красоту чаще: видимо, в Америке проездом, а не живу. Так странно все. Ты (душа и тело), одинокая и без денег, проживаешь очередной, полный забот, от которых ничего не меняется, день, а ночью тебя (душу) забрасывают куда-то далеко-далеко, где ты свободна, счастлива и идентична своей самости на все сто. И не знаешь, то ли это другая планета, то ли альтернативная реальность, то ли прошлое, то ли будущее, то ли душа твоя в ином теле побывала.

Мы все о себе знаем - стоит только вспомнить. Вся эта фетишистская тяга к определенным явлениям и предметам этого мира, к конкретным эпохам - это как раз таки акт воспоминания того, что было с нами до нынешнего воплощения. Я уверена, что 30-е и 50-е за рубежом и граница 19-го и 20-го веков в России - это мое. Музыка, фильмы, тексты, предметы интерьера, лица - ничто не вызывает удивления, наоборот, появляется чувство, что я часть всего этого. Всю жизнь терпеть не могла историю, а тут как губка впитываю в себя исторические факты, от которых другой бы уснул. Можно сказать, 24 года я спала, а тут прозрела - в том, что я не из этой эпохи (поэтому вечный вопрос "Зачем я сейчас?"), кроется корень всех противоречий между мной и современностью. Смотрю на фото царской России начала 20 века и скучаю. Тоскую так, что выть хочется. Будучи в Москве и заслышав странный ритмичный топот за окном, я представляла, что по улицам несутся кареты. Склонность к языкам - порой голова, которая, кстати, не учила английский, сама переводит иностранные песни и даже с рифмой. Черные гелевые ручки. Драгоценности, причем не сам металл, а именно камни. Галстуки, аскетичные свитера, мундштуки. Красная помада, волны волос, часы на цепочке. Очень много перьев для письма, которые успели со временем заржаветь или почернеть. Пластинки с зарубежными мелодиями. Бегунок настраивания частоты волны, подсвечиваемый снизу. Бубнящее радио. Керосиновая лампа. Бокалы. Вообще - катастрофическая тяга к задымленным кабакам. Старые улочки Москвы. Задние, больше похожие на деревню, улицы губернского Владимира. Хохот, цитирование Блока и Маяковского, стопок звон, пляски и красная икра в вазочках. Меха, меха и меха. Душный снег. Колокольчик уносится прочь, растворяясь в русской метели. Я встаю на колени, и меня буквально рвет мыслью, что то, что мне так дорого, осталось далеко позади, а я нахожусь во времени, которое понимать не хочется, настолько оно просто и чуждо. Поэтому я стремительно "проглотила" "Мою жизнь" Коровина, поэтому перечитываю "Жизнь Арсеньева", поэтому книги о Чехове, Бунине и Андрееве показались мне глотками родного воздуха. Сейчас же я задыхаюсь. Даже радио, по которому передавали спектакли, ушло. Больше не ведут тонкие двойные проводки в дом или квартиру, нет странноватой розетки. Нет Первой мировой, сводки которой могли бы передавать. Лишь в детстве я крутила колесико зарубежных частот и заслушивалась песнями, которые в тот момент слушали мои заграничные братья. Такие разные песни: классика, джаз, арабские. Такие непохожие друг на друга языки. Удивительный мир, огромный и пестрый. Вряд ли я его обойду полностью, а если обойду, то умру и в следующей жизни точно не вспомню.

Песчинки: МАЙ-АПРЕЛЬ 2013

Наконец-то руки дошли до просмотра и анализа твитов. Правда, в обратном порядке. Оказывается, их невероятно много. Даже страшно от количества.

МАЙ-АПРЕЛЬ 2013

Вы не поверите, но души тоже занимаются любовью. Обычно во сне родной душе я говорю: "Как же долго я тебя ждала". Во сне родная душа меняет облик, но она всегда рядом.

Al_Dit: "Сегодня во сне я покупала одну из книг Lady_Absurd со словами: "Наконец-то я нашла её самую раннюю работу". Материальны сны, интересно".

Никому до меня нет дела. И это, к сожалению, слишком правильно. Кто автор этих "всё правильно" из моих уст?

Широкая материнская рука. Мда. Руки стали матерью быстрее, чем я.

Ничто не вечно, и ничто не смертно.

За что мне эта скука, Господи?

Этот песочный ландшафт на закатном солнце пробуждает во мне архаику. То ли богами были, то ли землю рыли.

"Присосись к моей бутылочке" - сказала я парню в надежде получить звание "Мисс Пошлость 2013". А он мне отвечает: "Погреми моим стаканом". И тут я понимаю, что это судьба.

Представьте, что автомобили - это наши питомцы, и мы их выгуливаем на поводке. Правда забавно? И всякое потребительство исчезает.

Когда живешь среди вони, привыкаешь морщиться от аромата цветов. Так почему я удивляюсь негативу от окружающих? Все же логично.

Маршрутка и туалет - места, где во мне просыпается гениальность.

Как же удобно для авторов, что местоимение "ты" не имеет пола.

- У некоторых смысл жизни в том, чтобы потрахаться. 
- Богу богово.
- Если ебешься, то ебись без претензий.

- У нас в общаге появился вор. Мне кажется, это девка, причем не в себе. У нас таких полобщаги.
- Вы как всегда полны любви и сострадания.

Любовь - это дать возможность человеку остаться одному.

Свобода - это когда смотришь на кучу значков на панели браузера (соцсети, форумы и проч.) и понимаешь, что никто тебя там не ждет.

- Почему ты такая счастливая? Влюбилась? 
- Перестала общаться с людьми. Иди на хуй.

- У меня есть ошибки? 
- Да. 
- На оскорбления перешла?

В современном обществе совет соблюдать норму рассматривается как посягательство на чужое достоинство... Чужое низкое достоинство.

Истинное творчество - спонтанно. Именно это роднит его со счастьем.

Кажется, в Пасху воробьи над нашим окном решили соорудить гнездо. Я вышла, смотрю на них и ору: "И что тут происходит?!"

"Опустись в меня"... Господи, как же неприлично. Три слова, а такая похабень метафорская.

Я не доверяю никому, потому что знаю, доверие - это первая причина самого сильного недоверия.

Ценю в друзьях, прежде всего, то, что их нет.

«Кроткий плачущий палач». Так меня еще никто не характеризовал.

Сублимация, садизм, иллюзия, попытки притвориться трупом, нигилизм, паранойя, подавление "я", бесконечные поиски идеала, депрессия. И это всё я.

Самое лучшее в вашей актерской карьере - эпизод, когда вы сыграли собственную смерть.

Россия - это сплошной заброшенный завод/склад/хлев.

Прочитала кучу статей по сюрреализму в литературе. Резюмирую: "Весь сюрреализм в литературе, в отличие от кино и живописи, сводится к хуйне".

Товарищ художник, ты уж не презирай говно, которым малюешь.

Не жизнь, а пиздец, булькающий разочарованием.

Стучится пьяный знакомый: 
- Дай взаймы. 
- Серега, иди в пизду! 
- Как? Опять?

Ничего так не греет душу, как тазик любимого салата в холодильнике.

Как вдолбить читателю в голову, что "ошибки" и "мне не нравится, как написано" не одно и то же?

Когда нечего читать в туалете, я начинаю читать мысли.

У нас с тобой слоновья любовь.

Сегодня во сне показывала девочке сосновый лес на закате и рассказывала, что сосны - это струны на гитаре Господа.

Когда-нибудь меня спросят "Почему вы пишете?", а я отвечу: "Пишу, потому что есть".

Мои гвозди созданы для того, чтобы их вбивали единственной пулей.

Важно поймать себя за руку во время марафона и взглянуть себе в лицо. Себя ли ты увидишь?

Главный наш враг - страх. Нужно перестать бояться жить, думать, чувствовать. Времени дают слишком мало - не стоит экономить.

Живу чужой жизнью. Думаю чужие мысли. Все бы ничего, только денег чужих нет.

Господи, научи творить без амбиций. Аминь.

Мы любим не людей, а страдающих детей, спрятанных в их душах.

Я целую тебя губами того, кто целует тебя, а ты даже не подозреваешь об этом.

Наркотики решили бы все проблемы. Но... Какая боль! Какая боль! Нищебродство - Наркотики. Пять - ноль.

Что-то происходит. И это что-то к чему-то готовит. И очень заебало к тому же.

- Ты полюбила паштет? 
- Нет. Но надо же чем-то плесень на хлебе замазать.

Жаль, что кофе - не один из способов себя расчленить.

Вам незнакома безысходность, потому что у вас не было ситуации, когда вы больны, а единственное лекарство вам противопоказано.

Жаль, что метафорами психически больному человеку помочь можно, а поставить диагноз по метафорам нельзя.

Хочется написать книгу кровью и сшить листы жилами и венами. Она будет о любви. Первая и последняя.

Я настолько ценю каждое слово, что готова писать всё с заглавной буквы.

Есть три вечные темы: Любовь, Смерть и Одиночество. И не понять, какая из них худшая.

Любящим друг друга всегда есть о чем поговорить. По крайней мере, у них есть общая вечная тема - Одиночество.

Если вы любите человека, Господь будет вам посылать моменты, после которых вы станете любить его еще больше. Это и есть истинное чувство.

Почему нет женского имени Смерть? Ведь имя Любовь есть.

Если бы такой знак препинания, как точка, стал материальным и завис в пространстве, я бы повисла на нем и зарыдала от определенности.

Из всей моей личности прогрессирует только психическое заболевание.

Можно на время, пока вы ругаетесь, я незаметно умру?

Иногда кажется, что причина всех бед в том, что ты сгреб крошки со стола рукой, а не тряпкой.

Главный смысл в том, что не стоит искать смысла там, где его нет.

Тишину нужно еще заслужить.

Одиночество доказало, что его не существует.

Что будете делать, если Господь спустится с небес и скажет, что Он ошибся и Ваше счастье должно быть у человека, которого Вы ненавидите?

- Как дела? Что делала сегодня? 
- Создала новое литературное направление. 
- Ой, ты как всегда. Пожрать и телик посмотреть не пробовала?

Репостишь посты "сделай своими руками"? Личность создать не пробовала?

Этот ортодоксально-филологическо-аналитический момент, когда литературный текст считается нехудожественным.

Я котейка. И я всегда буду рядом, потому что у тебя удобная коробка.

Друг: Привет! Как дела? 
Я: ТВОЙ КОТ ЖИВ? 
Друг: Да. 
Я: Слава Богу.

Особенно светлого будущего хочется в моменты, когда в дорогой одежде таскаешь автомобильные шины на территории Сбербанка.

Познав истину, ты захочешь одного - молчать всю оставшуюся жизнь.

- Ты занята вечером? 
- Да, работаю. 
- Где? 
- Головой.

С наступлением ночи все идеи, которые днем казались идиотскими, окрашиваются в радужные цвета и надевают корону гениальности.

Образы должны бить в мозг, глаза, а идея - сквозь сердце, в вечность.

Искусство по определению должно быть искусственным: поэзия - забытийна, а проза - вечна.

Пустое общение - это мерзость. Слова не должны быть пустыми. Вот почему меня тошнит от официоза и чатиков.

Сегодня с маман изображали уточек-шпионок и представляли, как мужик подарил бабе нарциссы, переспал с ней, а потом сжег. И все за 5 мин. Мы норм. Мы стояли с маман во дворе и нюхали запах нарциссов непонятно откуда, смотрели на звезды, слушали собак и ебанутых водил и мечтали. Я мечтала перестрелять соседей из дробовика. Маман - вылить на местный народ на День города целый самолет говна. В это же время бабка-соседка шастала за забором, а я орала: "Выходи, подлый трус!"

После конференции. Парень: "Я 1 место занял". Обычные девушки: "Вау! Какая тема? Страшно было выступать?" Я: "У меня тоже 1 место. И чё?"

Оживленно беседовать по поводу притягательности внебытийного зла в то время, когда человек делает доклад по совсем другой теме - ОХУЕННО.

Конференция. Препод: У вас есть любимое стихотворение? Я: Уронил я в унитаз как-то раз намедни свой любимый правый глаз, карий, предпоследний...

Ничто так не рождает отвращение к классике, как 10 студенческих докладов по 15 минут.

Камере смарта даже фильтры не нужны: она у меня вечно в каком-то дерьме.

Теория жука: обычно жук, ползущий по тетрадке, гораздо интереснее, чем то, что написано в ней.

У слова "одиозный" есть потенциальная сема "талантливый". Этот социально не воспринимаемый юмор доведет меня до безумия. Надеюсь.

Чем быстрее вы приручите самого себя (ведь каждый сам себе зверь), тем быстрее поймете, как же чертовски здорово жить собственной жизнью.

Успокоение человека хранится не в чем-то или ком-то, а в самом же человеке.

Ты просто обязан обладать большой выживаемостью, ибо после бития головой о стенку надо копить силы на новый разбег.

По-прежнему считаю, что в России о любви писать должны только женщины, ибо мужчины-поэты, пишущие о любви, смотрятся, как ноющая срань.

Сегодня я сказала потрясающую фразу (одну за день, главную): "А как же жить, если ты не знаешь, что в твоей жизни будет дальше?"

Талант обратит внимание лишь на того, кто заметит этот талант. Это не эгоцентрично, это выделяется из толпы непонимающих.

Люди не ценят того, что не понимают, потому что не в силах понять.

Постоянно нуждающиеся в ком-то, во внимании со стороны - слабые, но популярные. Независимые всегда вызывали у общества неприятие.

Если у тебя нет любимого человека или друзей, это значит одно - на самом деле тебе комфортнее одному. Иначе: свинья грязи найдет. Я свинья. И я ищу грязи, только, видимо, эта грязь должна быть собрана в полночь с вершины Эльбруса на третий крик орла.

Автор - это лирический герой, пишущий о другом лирическом герое.

Моя самая важная шутка - это любовь к себе.

Придет Время и даст всем пизды.

"Антиплагиат" выдал: "Произошла фатальная ошибка - вы не должны были учиться на этом факультете. Но не переживайте. Всё тлен".

Приступ голода длиною в жизнь.

- То,что в моем твиттере куча котеек, не говорит, что я их фанат.
- А как же "мур" на смс? Фото кошачьей жопы на столе? Тату с эмбрионом кота? 
- ЭТО СВЯТОЕ!

Мой первый трек был бы в стиле "Helena beat" Foster The People, только ритм я бы отбивала хуем, тем самым выразив свое отношение к сессии. Это был гениальный твит про музыку (кажись, британскую даже), учебу, хобби и мировосприятие. И все в 140 символов.

Моя плохая привычка - читать твиты и определять в сложных предложениях синтаксические отношения между предикативными единицами.

Одни свою маму называют просто "мамой", другие - "мамулей", третьи - "мамулечкой", а что я? Я говорю любя: "Рассказ Зощенко, налей чаю".

Стоит поставить дома скрытую камеру - выйдет неплохой артхаус. В конце будет мой первый план с криком, как у Мунка: "Господи, за что?"

Ругаюсь матом во сне, просыпаюсь и ругаюсь матом в жизни. Мне не дают стать святой.

День, который не изменил тебя, можешь решительно смывать в унитаз.

Ломать себя - это азартная игра, где выход один - или смерть, или бессмертие.

Никто никогда не скажет, что я прогрессирую, потому что прогресс незаметен, если ты чертов гений.

Урчит живот на паре. Жизнь со злорадством: "А пусть все примеры предложений для анализа будут про еду!"

Ты уходишь - и начинаешь скучать. Но я не привыкла скучать по тому, кто есть в каждом предмете, каждой песне и каждом сне.

Самый важный стимул для жизни - понять, что прошлого и будущего не существует и не существует минуты, которая только что прошла.

В каждом человеке есть свои яд и противоядие.

Окружающие не должны отвлекать вас от творчества. Отвлекайтесь лишь на тех, кто является этим творчеством.

Нужно как можно больше говорить - а вдруг когда-нибудь скажете правду?

Как же хорошо - уснуть прямо в том, что ты до этого ел.

Каждый человек потенциально может стать твоим убийцей. О эти миллиарды возможных убийств одного тебя!

В каждой фразе есть ложь и истина. Нередко это одно и то же.

Завтра придут люди и заставят мыслить конкретно. Это как есть кашу с гвоздями.

Придет человек в твою жизнь - и в хлам разнесет твои пространство и время. И станет точкой отсчета.

Ничто так не воодушевляет, как собственная смерть.

У любящих всего одни крылья. Поэтому один обязательно разбивается. Рано или поздно.

Слушая песню сто раз, ты не делаешь ее хуже - наоборот, очищаешь от шелухи.

Отчаянные - самые сильные. За их спиной только они сами.

Случайно вляпалась в счастье.

Я знаю наизусть только будущее.

Я шоколад. Я вечно себя ломаю. А Время ест и не давится.

Мы так одиноко чувствуем себя в головах друг друга.

Не говори "если бы", если после этой фразы ничего не изменится.

- Что делаешь вечерами? 
- Тюнингую коляску, на которой несусь в смерть.

Корчите из себя людей.

Меня бесит выдуманная независимость людей, которые живут лишь зависимостью.

Ты - тот, кем никогда не сможет стать другой.

Когда жизнь начинает брать содержание из книг, чувствуешь себя в правильном мире.

Весна наступит... На твое горло. И весело хрустнет.

Жаль, что если скажешь жизни: "Положи меня обратно", она не услышит и продолжит нести тебя по улицам и городам.

В писательство от хорошей жизни не уходят.

Смысл жизни состоит в том, что конец и начало - однокоренные слова.

Прошлое так уютно потому, что ты уже знаешь, что в нем будет, знаешь, что ничего плохого не случится, в отличие от будущего.

Ветер - это буйство неприкаянных душ.

У каждого своя пустота, через которую сквозит. Одни заполняют ее хобби. Другие - развлечениями. Третьи - людьми. А я что? Обруч для бесов.

Велико было мое разочарование, когда, наблюдая за спрятавшимся за забором мужиком, я поняла, что он не ссыт, а наглым образом срет, блять. Запомнив фейс данного субъекта, мы с мамой именуем теперь его ласковым именем Серя.

Жаль, что доклад на конференции нельзя начинать со слов "Вам, конечно, похуй на то, что скажу, но я все же прочитаю этот ебаный текст..."

На небе: Кому счастья? 
Все: Мне! 
На небе: Кому денег?
Все: Мне! 
На небе: Кому нищебродства и неудачи? 
Я: Мне! Ой, а какой был вопрос?

Монолог мамы на кухне: "...и сварить картошки, которой, кстати, нет". И тут я поняла, что меня накрыло.

Постмодернистская поговорка: "сделал самокрутку из Библии - сбегай в церковь прикурить".

- Я смотрю, вы заставку на телефоне сменили с черной на черно-серую? 
- Я сегодня ехала в пустой маршрутке, доктор.

Некоторые девушки делают макияж около часа, чтобы потом на учебе ковырять в носу.

Россия попросила у Польши всю территорию страны, чтобы сделать монумент солдатам, освободившим Европу от фашистских захватчиков.

Мир, полный высоток, слишком низок для справедливости.

Иногда кажется, что мы не грызем глотки друг другу лишь из-за усталости.

Любовь - когда всю свою еду ты привык делить на две кучки.

Главное - понять, что истина в этой жизни является антифразисом.

Услышала мимоходом "Ничто так не разъединяет влюбленных, как разные кровати". Видимо, здесь 5 описок в слове "мозги".

Зачет. Препод: "Приведите примеры синонимов". Я: "Куртизанка, шлюха, проститутка, блядь!"

Меньше, чем писатель, и больше, чем обычный человек.

Люби себя постоянно совершенствующегося.

Один из образов моих стихов - собственное счастье, которое я принесла в жертву ради счастья других. Это самый близкий и точный образ. Второй близкий образ - это ветер, которым я стану после смерти. Третий близкий образ - сон, равный смерти.


Одна из моих самых любимых фраз - "Отец уплыл в лодке один. Лодка вернулась без него". И так радостно, что автор ее - я.