Монолог собаки

На «Return to Innocence» Enigma взрываюсь рыданиями.

Вою — громко, не как волк, а как подбитая собака.

Я: Ну вот, ничего не изменилось.

Снова рассталась, снова рыдаю.

Какая же я тряпка...
Внутренний голос: Почему ничего не изменилось? 

Раньше ты рыдала по ночам, теперь днем.

Начинаю смеяться.

Я барахтаюсь посреди океана. Я очень люблю этот океан: седой, могучий, саваофский. Да, иногда я считаю океан своим духовным отцом (реального отца у меня никогда не было). Люблю тех, кто в нем обитает: рыб, моллюсков и особенно русалок. Но я совсем не знаю, куда мне плыть. Не знаю, как добраться до той самой суши. Я на вершине паники, потому что внезапно разучилась плавать; вот так бывает — плавала на большие дистанции, а потом разучилась: любить, быть любимой, заодно и плавать. Падаешь с велосипеда. Падаешь в чужих глазах. Смотришь на пустой лист. Смотришь на ставшие чужими губы. И ярким пламенем горят на плите котлеты — вместе с планами и надеждами — ярким синим пламенем. Пока что без коней в этом отчаянном нарративе. Что ж, я все еще в океане. И я ищу сушу. Я не умерла, я все еще знаю истину: берег принесет мне стабильность, даст возможность отдохнуть от борьбы за жизнь (потом начнется другая борьба — с туземцами, например). Я же стояла на этом берегу, я построила там дом, завела собак, полюбила этих собак (а затем людей). Выходила в сад, собирала яблоки, слушала птиц, разговаривала с бабочками. Была счастлива так, что не могла напиться — тоже, кстати, синим — небом. А потом все исчезло. Нет, не сгорело от котлет, как можно подумать. Сгорела я. Очень хочется написать, что меня сожгли, как ведьму, но психолог надает по шапке, потому что я опять поставила себя в роль жертвы. Ладно, буду жертвой наполовину (если так вообще можно). Когда я догорала, на меня никто не плеснул водицы. Сгорела я до конца, до самого основания, даже пятки, даже эта противная кожа на пятках (и слава богу, что сгорела — такая она отвратительная). Подошел человек, поставил стол, стул и начал писать... Хорошо бы, но нет, он смел меня на совок и выкинул в мусорное ведро. Хорошо, что я имела "запаску" в багажнике. Эта "запаска" и ревет сейчас, что не мешает ей одновременно смеяться. Эта "запаска" и тонет сейчас в океане, позабыв, что паника не помогает. Адреналин может помочь, но не в такой душещипательной ситуации. Он поможет, когда ты будешь собирать вещи, накопленные за семь лет, таскать их из машины на четвертый этаж, когда в новой квартире все разваливается, а никто эти проблемы — так срочно — не решит. Очень стойкий солдатик, пусть и не оловянный — эта "запасная я". Волны хлещут в лицо, а она — как стремительно я перепрыгнула от себя к ней! — захлебывается соленой водой и молится, чтобы течение вынесло ее хотя бы к бревну, за которое можно зацепиться. Уж не часть ли дома это бревно? А что, хлопнула дверью и развалила все к чертям собачьим (и снова собаки). Только вот дом был из кирпичей. И вместо сердца теперь тоже кирпич. Тяжелый и красный. Камень. Может, он и тянет меня на дно. Есть же причина, по которой я начинаю рыдать, смешивая соль слез с солью воды? Есть. Эта причина — семь лет. Эта причина — человек, так странно, уже под конец истории, соединивший в себе всех друзей, которые меня когда-то оставили, мою мать, уехавшую на заработки, когда я была еще крошкой, преподавателей, у которых я никогда не стану любимицей. Человек-никогда. Человек-уже_всё. Человек-я_не_хочу_тебя_видеть. Человек ли? В моей голове — точно нет. Так, сборник воспоминаний. Мягкость рук. Шутки. "Принесешь мне воды?" "Ты ничто". Пусть эти фразы стоят рядом. Я даже потратила целую ночь, пытаясь понять, есть ли этот человек на самом деле. Ну вот, у него есть руки и ноги, он разговаривает, все так же (наверное) шутит. Значит, человек. Значит, я скучаю по нему. Это было бы логично — тосковать по любимому, как в книгах. Я же сама эти книги пишу, черт возьми! Я вожу руками в темноте, пытаюсь поймать очертания образа, но образ распадается (на шутки в том числе). В руках остается лишь невесомая ткань — это "отношение к тебе". Это забота. Приятные слова. Все-таки поддержка (точнее — ее вспышки). Знаете, когда меняется лицо, когда человек тебя видит — оно светлеет. Вот что означает эта помятая органза. И ты (уже "ты", а не "она"? ладно) рассматриваешь ее в лучах уличного фонаря, ищешь искорки, напоминающие золото. Но это всего лишь ткань, которая оживляет кончики пальцев своим прикосновением. Ты даже можешь обмотаться ей, лечь и снова зарыдать, да только вот человека в действительности нет. И был ли он? Может, я увлеклась рисованием? Нарисовала портрет, слепила из того, что было, а потом, как в песне, и полюбила. И тогда тут только моя вина — не надо было рисовать. И лису с домиком — первая картина маслом — тоже. Потому что, кажется, я нарисовала два полотна одновременно. И тем самым определила свое будущее через семь лет. Тем самым определила этот чертов текст, который я сейчас пишу, прерываясь на слезы. Я бы многое отдала, чтобы не писать его. Чтобы не смотреть на полотенце, которое было голубым, а после стирки превратилось в серое. Даже вещи уходят. Казалось, я выкинула три пакета и этого достаточно — жаль, что нельзя было зажечь ритуальный костер (котлеты тоже горели в ритуальном огне). Остальное — одежду — отдала малообеспеченным семьям. Привезла им целый чемодан. Но ведь нет, сегодня я выкинула носок, потому что он тоже поменял свой цвет. И ярко-голубой рюкзак перестану носить по этой же причине — оставлю его для вещей, когда буду в очередной раз переезжать (но я все еще в океане, напоминаю). А полотенце... Замену ему не придумала — потерпим отсутствие эстетики. Оно напоминает мне ту органзу в свете фонаря. В полотенце — вот такое, странного цвета, с желтыми пятнами — тоже можно обернуться (и прыгнуть с какой-нибудь высокой горы, ха-ха). В детстве я думала, что у каждой вещи есть душа. Проснувшись на следующее — после слов о расставании — утро, я смотрела на вещи, окружающие меня, и не могла их узнать. Я никогда не видела этой постели. Этого кресла. Этого стола. Этих блокнотов. Книг. Эти вещи — тоже — от меня отказались. Они не узнают меня так же, как я не узнаю их. Уснула дома, а проснулась в хостеле. И кошки смотрели странным взглядом. Наверное, и собаки так же смотрели, но я не вглядывалась, чтобы оставить надежду, что я хотя бы им нужна. Я не могу забыть, я трачу последние силы на слезы (вместо поиска постоянной работы), мучаюсь в кошмарах, где захлебываюсь собственной кровью, я не могу забыть, мне плохо, плохо, плохо, плохо мне, господи! — а они забудут. И слава богу, что забудут. Не станут рвать себе сердце. Пусть хоть кто-то не будет рвать себе сердце.

Это нормально

Такое ощущение, что нормальных, стабильных отношений попросту не существует. Какая-то утопия, о которой куча книг, изобилующих «Повысь самооценку, и все будет ок». Если честно, в моем окружении постоянно какие-то сходки-расходки. Слезы-сопли. Уж не знаю, разбивают ли они сердца себе, но мое — точно. Хотя, наверное, я должна радоваться, что человек ушел из места, где его не любят, на поиск места с любовью. Так недалеко и до политики неосуждения: всех понять, всех простить, всем жилетку для слез дать.⠀⠀

⠀⠀

Я к чему. То, что вы выясняете отношения — это нормально. Бейте посуду (но не друг друга). Злитесь. Обижайтесь. Миритесь. Нахуй эти рафинированные советы. Живем один раз. Живем, а не тлеем. Строить отношения по правилам — та ещё дичь. Любовь не признает правил. Вот поэтому любят подлецов, вот поэтому у отпетого ублюдка больше поклонников, чем, например, у меня (я — дай Бог — одного наскребу). Я праведник несчастный. Более того, я сама взрастила в себе этого праведника (бичуя себя но ночам за каждый вздох). Ничего хорошего, скажу я вам. Счастья больше не стало. Чемодан денег с самолета не упал. В лотерею не выиграла. Наследство от заграничной бабушки не получила.⠀⠀

⠀⠀

Чем ярче ссора, тем ярче будет примирение. Не понимать друг друга — норм. Мы не психологи, дипломов не получали. Мы люди, которые меняются, тупят, зачастую не выросли из ползунков. Дети, которых когда-то обидели, а они все забыть не могут (и не забудут). Идеальных нет. Да и кого считать идеальным? Того, кто и мухи не обидит? А я, будучи мухой, может, хочу, чтобы меня обидели? Это я шучу, но коль обидят, я лишь громче буду трепетать крылышками и усиленнее потирать ладошки — от злости.⠀

⠀⠀

Если вы любите друг друга и готовы к рефлексии, вы сохраните отношения. А если не сохраните, будет о чем книгу писать. Но особенно — стихи. Все стихи — оттуда. Из «мы не можем быть вместе». Из «я люблю и ненавижу». Из «я хочу убить его/ее». Если два объекта бешено сталкиваются и разлетаются в разные стороны, значит, они танцуют. Неподвижно лежащие объекты хочется пнуть ногой, а еще спросить, есть ли там жизнь.⠀⠀

⠀⠀

В погоне за благополучием (все эти книжки о правильной жизни) я лишила себя эмоций. 0/10. Не советую.

Тест на великодушие

Сегодня говорили об отношениях. Долго. Я сказала, что любые отношения — это тест на великодушие. То есть сможешь ли ты отказаться от всего, что имеешь, в пользу того, кого любишь. Продать имение свое и раздать деньги нуждающимся — практически.

С детства меня лишали всех благ. До сих пор не могу понять факта, что мои коллекции «киндеров» отдавали соседским детям, потому что им, видимо, нужнее. Я приходила со школы, а их уже не было (собирала годами). Отдавали мягкие игрушки, куклы (привезенные мне в подарок). Так я, кстати, поняла, что родители меня не любят.

Естественно, я затаила зло на весь род человеческий. На тех, кто отдает, и на тех, кто эти блага получил. Вот так, начиная с детских лет, я научилась «грабастать под себя» и огрызаться на тех, кто вырывает у меня кусок из рук. Я даже 5 лет назад глотала слезы, когда видела, как лучший кусок отправляется в чужой рот, в не мой. А если кто-то съедал мое, то все, невысказанная обида до конца дней.

И сейчас, уже в зрелом возрасте, я поняла, что великодушие насильно было отнято в детстве. Оно было в моих глазах очернено, как и остальные благодетели. Я услышала внутри себя потребность быть великодушной. То есть отдавать последнее — во благо другому. Потому что, во-первых, все мы одно. Во-вторых, все блага эфемерны. В-третьих, самое главное благо — это богатство внутреннее (любовь и свет). Если ты чувствуешь полноту души (из этой полноты растет любовь и творчество), то тебе ничего не страшно. Ты можешь раздать все свои драгоценности. Можешь спать на полу, отдав другому свою мягкую кровать. Не есть днями, отдавая еду тому, кому нужно есть за двоих. Мессией ты, конечно, не станешь, руки твои стигмами не покроются, а глаза не замироточат, но ты будешь просто счастлив — что другому человеку хорошо. Наверное, поэтому у меня перманентно нет денег. Я бы раздала их приютам (утверждение «лично они мне не нужны») и ходила бы в рубище, с огромными дырами, в которых свистел бы ветер.

Вся наша жизнь — это проверка на человечность. Так что задумайтесь, по какой причине вы другого человека обвиняете, делаете ему больно. От того, что вы пусты внутри и вам нечего, кроме злых слов, дать. Или от желания высказать то, что копилось годами, тем, кто брал ваши игрушки.

Разлюбливание

Если любовь проходит, была ли любовь? В моей жизни (она, конечно, не пример, но все же) всегда было так, что РАЗЛЮБЛИВАТЬ приходилось. Тебе говорили «нет» по какой-либо причине (любовь — к другому, удобный быт — с другим), и ты, убитый этой новостью, потому что КАК ЖЕ МОЖНО МЕНЯ, ТАКУЮ, НЕ ЛЮБИТЬ, насильно, с криками и кровью вырываешь из груди огромный корень — дерева под названием «Любовь». Помню, я еще тогда не влюбилась полностью, но доверилась, а это немало, и человек сказал, что я ему не подхожу (не помню слова в точности). Я сидела на лавочке, рыдала и представляла, как выкорчевываю из сердца саженец, который уже успел сплестись с сердцем. Такое было не раз, и каждый раз я умирала (но не умерла). И сердце​ виделось мне то ветошью, то кладбищем, где число могил все росло и росло. Я не отпускала тех, кого любила, с Богом. С миром. Я хоронила их (и себя заодно). Хоронила ребенка, который родился в этот мир — любовь. И писала заупокойные стихи. Буквально — реквием. Плач. Я не умела прощать. Принимать тот факт, что тебя могут не любить в ответ. И ладно бы не любить изначально, так это «любил, а вот сейчас не люблю» или «не говорю, что люблю, но ты мне дорога». Знаете, не нужна мне такая любовь... Любовь— это не «встречаться». Любовь — не «она мне нравится». Не «нам удобно вместе». Любовь — это связь, обещанная Небесами.

И, опять же, с годами она не проходит. Она качественно трансформируется — во что-то даже большее, чем любовь. В родственную связь? В единство душ? В тандем во всех сферах жизни? Каждый ответит на этот вопрос сам — в зависимости от того, что для него важнее. Вот поэтому отношения, построенные на любви — это работа. Работа над тем, чтобы любовь не погибла, как только что посаженные розы. Их надо поливать, не забывать про удобрения, а еще можно подпорку поставить, чтобы не сломался стебель. А на зиму — укрыть от снега и ветра, которых в России достаточно. Коль напала тля, то спрыснуть специальным раствором. Иным словом, СПАСТИ, а не убежать при первом намеке на болезнь. О, почернел листочек — все, пошла к черту! Посажу новые!

Не знаю, к чему больше относится вопрос «разлюбливания» — к отсутствию морали или нестабильности психики. Человек со стабильной психикой если любит, то любит одного. На других у него попросту «не встает». У такого человека стабильная самооценка — он не падок на чужое внимание. Не меняет свое отношение к тому, кого он «любит», в зависимости от его поступков: хороший человек может совершать плохие поступки (оступился). И дальше, когда начинаются трудности, встает вопрос морали: что можно, а что нельзя. Люди, стабильные в своих жизненных установках, знают, что они могут себе позволить, а что — нет. Падающего — не толкнут. Налево — не пойдут (даже мыслью). Потому что за нарушением установки идет четкое понимание, что это предательство самого себя. А в случае «взгляда на сторону» — еще и предательство родного человека. Остальные несутся на тройке жизни, подгоняя ее хворостиной —​ живем один раз, надо попробовать всё!

Вот поэтому так важно не находиться в состоянии влюбленности, потому что она надевает на нос розовые очки и человек, к которому направлена симпатия, носит нимб и крылья. Все-таки стоит стремиться к какой-никакой объективности. Не отключать анализ. Быть наблюдательным. Бдить. И важно понять, человек, с которым вы хотите прожить остаток жизни, подходит для этой роли или это​ вы хотите, чтобы он подходил? Потому что многие люди, если брать отношения, спринтеры — дыхалки у них хватает только на несколько месяцев (при хорошем раскладе). Они живут набегами, наездами. Не строят домов. Не сажают роз.

"ich kann nicht anders"

Чем дольше живу на планете Земля, тем все больше убеждаюсь в том, что эффективнее всего молчать, потому что любое сказанное тобой слово однажды - через неделю-месяц-год и тридцать восьмые руки (=губы) - будет использовано против тебя. Иным словом, доверять нельзя никому. Или так - доверяй, но не удивляйся, что в какой-то момент - возможно, самый неподходящий - тебя пригвоздят к картонке иглой с красным шариком на конце - как бабочку, будь ты даже драная капустница. Или мотыль (то я), в свет (=любовь) мордой тыкающийся и усы себе каждый раз поджигающий. Жаждущий любить и быть любимым. Дурак!

Очень, очень и очень хочется никогда больше не плакать. Обрасти коростой, поверх нацепить кольчугу и доспехи (в слезах по бессонным ночам плетенные-кованные), а левую часть груди закрыть несколькими слоями вольфрама, потому что это самый твердый металл в мире. И пусть в этой броне будет трудно передвигаться, пусть я вообще стоять на месте буду ("Hier stehe ich — ich kann nicht anders"), но ничего не закаплет из зеленого глаза. Просто - ну сколько можно!

Слишком много (по сравнению с великими мира сего - слишком мало) знаю, слишком много чувствую. И думаю - слишком много. То моя главная беда.

Иногда я ловлю себя на диком желании стать тупой. Точнее, тупенькой - это разные вещи. С тупенькой и спроса нет. "А, да она тупенькая! Что с нее взять!" - скажут и сочувствующее в спину посмотрят, подумав: "Но милая все ж!" Цокала бы каблучками, на спину сумочку (крохотную-крохотную, но без собачки - я же тупенькая, могу и убить ненароком) закидывала, не знала бы ни о структурно-осевой психологии ("ой, длинно-то как, структурно... чиво?"), ни о метафизике Тютчева ("а, физика у нас в школе была!"). Не работала бы, не знала бы цветов ни медицинской, ни трудовой книжки, да и любой книжки - вообще. Просто бы жила. Хлопала ресницами. Рассматривала ноготочки, на которых лак треснул - опять в салон записываться. Не копалась бы в себе долгими осенними вечерами, а если бы и копалась в чем, так только в крохотной сумочке или огромной косметичке - в поисках помады "колор руж". Читала бы модные журналы и на первом абзаце засыпала бы, потому что перечитывать одну и ту же строчку по десять раз - тот еще труд.

Любимого встречала бы не с борщом, а исключительно собой - красивой, надушенной новыми духами. Борща бы он не просил - знает же, что не приготовит, кухню спалит, поэтому лучше в ресторан или на дом взять. Отношения с ней выяснять невозможно - уставится влажными глазами и как начнет моргать, аж укачает! Да и что выяснять? Деньги тратит, долг супружеский исполняет. Что еще? О высоком он с другими женщинами поговорит - с незамужними, продвинутыми, у которых даже пепел изысканно с сигареты (тоже изысканной) падает. С лесбиянками, в общем. О низком - с мужиками. А с ней?

- Купила что-нибудь?

- Да, любимый. Сейчас покажу.

Принесет, покажет, станет ждать похвалы, как это делают дети. Похвалит, потреплет по мягкой щечке: "Умница моя". Ну, может, соврет. Но в своем деле (тратить и покупать) ей действительно соперников нет, так что... 

Лягут они, супружеский долг выполнят, обнимутся и уснут. И ни тарелок тебе разбитых (прабабушкиных, с синим узорчиком), ни криков: "Мне так больно! Так больно! Я хочу умереть!" Ни рук - заломанных, ни голосов - сломанных. Тихо и мирно. МЕРНО. КА-МЕРНО. СО-КА-МЕРНО.

А я - как родилась одинокой (оставленной матерью на руки ее матери), так одинокой и помру (именно "помру"). А посередине - одинокая, без любви ко мне, жизнь.

Любил и убил

У попа была собака.

Он ее любил.

Она съела кусок мяса -

он ее убил.

Не знаю, усну ли сегодня. Слишком много мыслей и чувств (горестных) - для меня одной.

Очень хочется быть как можно более объективной, чтобы никого не обидеть. Только если я это сделаю, то обижу кое-кого очень важного (для себя, не для других) - себя. Так что никакой "угоды" кому-либо - субъективная, но все-таки правда (у меня их, например, семь - по дням недели). Правда - это истина, познаваемая тобой в данный момент жизни. Правда - это тяжелое, обливающееся слезами сердце. Это книга Татьяны Толстой (еще в упаковке интернет-магазина - приоткрытой), которая почему-то думала двигаться, лежа на моих бродяжнических рюкзаках. Медленно так поползла. Было ощущение, что под ней была кошка (они любят залезать во всякое, в том числе пакеты и сумки): кошка ерзает и книгу на своей спине, естественно, шевелит. Но, представьте себе, никого под книгой не оказалось. Пришлось взять и положить ее на плоский (важно!) чемодан со словами: "Кладу тебя сюда, но ты, пожалуйста, не шевелись". Если сегодня случится еще что-нибудь мистическое, психика моя точно не выдержит (и никакие нейролептики не спасут). Ну все, не двигается. Слава Всевышнему!

Теперь вы знаете, что я живу "на чемоданах". Ну, и сплю на сундуке. Готова забродяжничать в любой момент - сорваться и, сверкая значками на зеленом рюкзаке (кстати, значки с писателями и поэтами), поехать по грязи... Например, в Питер. Но - обязательно по грязи.

Вот хреново мне, а я балагурю. Что надобно дуре? Побалагурить!

(проходит энное число минут)

Ну вот, сочинила случайно стих. Слышу музыку во фразе - сразу бросаюсь стих писать. Но не о том же хотела, не о том, ну! О наболевшем же хотела!

Итак, о наболевшем... Никогда не совпадет оценка вас другими и ваша личностная самооценка. Каким бы ты цветочком ни был (веселой, как Кейт Бланшетт; красивой, как Рената Литвинова; умной, как Татьяна Толстая; талантливой, как стадо Земфир; с грудью, как у меня, собственно), все равно - ну не старайся, не старайся - скажут, что ты плохой (это я еще мягко выразилась, потому что дети в студии). Самый важный человек в твоей жизни скажет свое гордое "фи": "Ты человек-то хороший, но, блин, вот тут ты *гневная тирада, а ты рыдаешь в три ручья*". А главное, что бесполезно же рыдаешь. Ну, будешь похожа на китайца - и все. При чем осознаешь, почему рыдаешь: "Раньше ко мне относились с уважением, а теперь не ценят!" История "а раньше лучше было". Эта песенка стара - обо... Короче, забудем о ней. Время бежит вперед, а твоя психика - почему-то назад. Почему-то ты отказалась от себя напрочь, просто "возьмите это от меня, фу, я пошла мыть руки", и заменила самооценку на суррогат - оценку тебя другим. Ну, во-первых, возникает страх, что ты можешь этого - безусловно, хорошего - человека потерять. А страх - зло. В страхе любви нет, потому что он противоположность этой самой любви. А во-вторых, это же несправедливо, ты цветочек, а тебя назвали какашечкой. Ну, мило, конечно же, но не цветочком же! Пора определиться, в эти десять минут первого ночи, что ты будешь делать - отдашь себя на растерзание другому (а кровожадность есть в любом) или берешь себя в руки, исключая возможность воздействия на тебя со стороны. Иным словом, слушаешь другого или слушаешь себя. Если бы я слушала только себя, сейчас бы пила сотую стопку текилы в баре с битами... Но да ладно. Да, ты можешь порыдать (это не возбраняется, но про китайца не забывай). Да, ты можешь ходить с красным носом и бородой из бумажных платков, напоминая Деда Мороза. Да, но только временно. Не неделю. Максимум - сутки. Я вот на двое растянула (и сожалею). Все эти "ты хороший человек, но какое же ты говно в этой сфере" не должны царапать покрытия твоего автомобиля. Автомобиль твой (мой - танк) должен стоять и не двигаться (пусть даже на краю пропасти, но стоять!), а если двигаться, то только туда, куда захочешь ты. Ты не такси. Ты не работаешь на заказ. Ты знаешь, куда тебе сегодня надо - за любимым кремом (поэтому ты едешь и покупаешь три, как минимум).

Что делать с теми, кого ты перманентно не устраиваешь? Ничего. Вот так. Ни-че-го. Если ты их настолько не устраиваешь, что даже жить с тобой невмоготу, то ты, естественно, с достойным видом собираешь чемодан и отправляешься просить милостыню на Курской. Нет, лучше на Комсомольской (контингент пощедрее - отчасти питерский). Если все можно уладить (читаем "разобраться без мордобоя"), то зачем терять то, что есть, на холодные стены подземного перехода?

Но ни в коем случае нельзя себя жалеть. Жалость - это та же могила, что и злость. "И я в злость качусь, что могила мне", - написала очень крутая поэтесса, и я ей верю. Мне кажется, жалея себя, копаясь в себе, можно доскрести до самого Коцита - ледяного озера на дне дантовского ада. Чем заменить? Написать поганенький текст, как это делаю я, например. Музыку врубить - тупую, но веселую: "Я люблю тебя, а ты меня. Вместе мы навсегда, да, да, да". Что-нибудь такое. А что, придется, если самый важный человек в твоей жизни разочаровался в тебе, самой красивой, самой умной, самой веселой. Его не уверят ни возгласы твоих подписчиков из разряда "Клевый девушка. Хочу тебя", ни вздохи читателей, что "пишете вы, мадам, богично".

Как мы ни воспеваем любовь, как мы ни говорим, что лишь в ней смысл человеческого существования (чуть не написала, по Фрейду - "страдания"), но она, со всеми своими прелестями - грандиозная такая уязвимость. Дыра в твоем биополе, через которую летят стрелы, ранящие твое сердце. И вот ты пишешь уже стопицотый стих, как тебя убивают: то ножом, то расстрел, то топором под самый корень - хрясь! Виновник сего, наверное, думает, что я это, ТОГО, преувеличиваю сквозь призму шизофрении, но для меня это та самая правда, о которой я писала в начале. Так я чувствую себя в тот отрезок времени - будто меня убили. При чем больно так (не физически, а душевно), что хочется боль эту куда-нибудь деть. Умереть НА САМОМ ДЕЛЕ. Лишь бы не чувствовать, лишь бы не чувствовать. Невыносимо. Но выносишь - умираешь и воскресаешь. Сама, без посторонней помощи - ни цветов, ни подарков. Открываешь блокнот и начинаешь печатать очередной текст, где "любила" рифмуется с "убила".

Анекдоты - на кухне и о любви

Стреляя в звезды сигаретным дымом,

Меняю позу с "Я согласна" в "Иди на",

А мир бежит, бежит то сквозь, то мимо,

Думая: "Сто лет бегу, а эта мразь одна".

А мразь сидит и изучает звезды,

Когда все бабы род людской плодят.

И ей б плодить, но кажется, уж поздно -

Минул черед беременных бродяг.

Настал черед литературной мрази.

Она не только пишет - курит, пьет.

Что б делала она без эвтаназий?

О чем ее наутро сильно рвет?

"О любви, - кивает мразь с улыбкой. -

Я мразь, ты мразь. Давай любить мразей.

Не наказанье, а, по сути, пытка -

Искать себе порядочных друзей".

© "Мразь", автор - Кристина Лужина

В один из темных кухонных вечеров наш с мамой разговор зашел о любовных отношениях, точнее попытках, которые и отношениями-то назвать трудно. Скорее, о анекдотах на тему любви, а не любви самой. Что касается жизни мамы, у нее то судьбоносная трагедия, то романтичная меланхолия, то мистическое совпадение - смешного, в общем, мало. Стала вспоминать я, хотя какое "вспоминать", тем более о любви, в 24 года? И вот в одну секунду я постарела и с высоты прожитых лет стала в красочных подробностях рассказывать, сколько абсурдного и смешного содержала моя личная жизнь (именно "содержала", пока она - личная жизнь - не отошла в мир иной, оставив мне на губах лишь горькую усмешку). Началось все с того, что я заявила: "Представь, мне написал мужчина и предложил встретиться. И все бы ничего, но вот уже который год меня пытаются заполучить женщины". Я, конечно, на встречу не пошла, так как в тот момент имела бурный роман с простудой (до сих пор с ней флиртуем - голос, будто я немка, начавшая курить с пеленок). Кажется, я испытала облегчение прогресса, если можно так назвать. И вспомнила, что я все-таки одна из представительниц прекрасного пола, без этой уродливой штуки между... Короче, Господом разрешено носить юбочки, браслетики-колечки и каблуки, и если что где и выделяется бугорком, то очень эстетично.

Отношения с мужчинами начались с поцелуев: мне год (ползунки, распашонка и чепчик), и я целую всех дяденек, которых распознаю в телевизоре. Как романтично все начиналось и, заметьте, безответно. Но меня, любвеобильную, все устраивало - лишь бы обслюнявить. Чуть позже - в три года - я создаю семью с братом моей лучшей подруги и даже целую его по-настоящему, в щеку. Подруга исполняет роль нашей дочери (как же все серьезно!). Были еще мальчики, с которыми довелось дружить (что мы знали тогда о любви?): они дарили цветы, жарили со мной блины на древней плитке. Идиллия - Кристинка и Ванечка бегут, взявшись за руки, по бескрайнему полю, а за ними несется темный вечер. С приходом школы в сказочную детскую жизнь отношения с противоположным полом стали именоваться так же - противоположными: я распускала в подножках ноги, портфель часто опускался на головы обидчиков. С первой любовью, которого звали Саша, все зародилось еще раньше, чем я успела осознать - наверное, повлиял арбуз, который мы, будучи малышами, поглощали на чужой свадьбе, свесив ноги с подоконника. Это позже я смотрела на него как на маленького мужчину, пыталась заставить ревновать, но если и получала что-нибудь в ответ, то новую череду милых прозвищ и "Дай списать черчение". Наверное, мы были похожи внешне, словно брат с сестрой, поэтому и интересовались друг другом, хотя использование меня в качестве постоянного источника списывания не исключаю. Но - я любила. И была разбита, когда на выпускном не получила от него ни единого слова. Стала присматриваться к другим и даже остановила взгляд на одном, будучи подвешенной под потолком маршрутки - так мы добирались от места, где довелось учиться, до города. Да, я была настолько разочарована в любви, что меня можно было поймать с парнем лишь на ругани, особенно в кабинете немецкого языка - как говорится, "своя атмосфера". Но не все так уныло, как кажется на первый взгляд. Я решилась на абсолютное преображение личной жизни, и тут как снег на голову посыпались те самые "анекдоты". Крутить романы с двумя-тремя парнями подряд мне не составляло труда: в реальной жизни они не пересекались. С улыбкой принимая подарки то от одного, то от другого, я говорила: "Думаю, нам надо расстаться". Антону я в прямом смысле слова вытирала как сопли, так и слезы (надеюсь, они все сейчас женаты и с детьми - есть такая закономерность: после расставания со мной каждый находил успешную пару). Для него я была матерью, которая старше всего на пару недель. Пытаясь научить его целоваться, поняла, что никогда подобное делать не стану: неблагодарное занятие, особенно когда ученик туп как пень. Но один раз обещанию все же изменила, но это было гораздо позже. Научилась премудростям поцелуя я сама у другого парня, Димы - спасибо ему, кстати, большое за огромный вклад в судьбу. Радостно вспомнить, что и так бывает: мы решили, что не подходим друг другу, пожали друг другу руку и после продолжительного поцелуя разбежались.

И понеслись передо мной лица и имена, которые уже стерлись из памяти. Я встречала в общественным транспорте парня, вглядывалась в его лицо с мыслью: "Я откуда-то тебя знаю. Неужели мы встречались?" Ивана, например, я подарила подруге: кажется, она по сей день с ним живет. "Я бывший алкоголик", - заявил мне он в одну из темных осенних ночей. "У каждого свои недостатки", - кивнула я и решила сбросить его с барского плеча соседке по комнате в общежитии: та как раз была в поисках. Никита - наверное, единственный парень, с которым были и горести, и радости. Именно в тот момент я начала осознавать, что есть не только парни, что любить можно и "сестер по цеху". Смешно, но с ним мы разошлись из-за разных музыкальных вкусов: он безумно любил группу AC/DC, которую я на дух не переносила. Но что-то между нами было: я повышала уровень его знаний и однажды настолько наповышала, что прошла мимо своего этажа. В то время мое сердце рвалось к другому представителю сильного пола. Врываюсь я с очередного свидания в комнату (букет роз и красная коробочка в руках), а моя соседка на кровати с тем самым представителем - что-то или намечалось, или уже было отмеченным. Я бережно ставлю поклажу на холодильник и улыбаюсь: "Я вам не помешала?" С Сергеем я чуть не отморозила женское здоровье из-за вечных прогулок по парку, даже в тридцатиградусный мороз. "Кудрявый конь", - так называла его моя добрая мама. "Как дела у твоего кошатника?" - любила спрашивать она. "Какого из?" - приподнимала брови я и останавливалась на Олеге. С ним мы если и общались, то только о его котике - толстом, белом, пушистом. Он писал: "Привет!", а я отвечала: "Как дела у твоего котика? Он жив?" Алексей был некрасивым, но щедрым: тогда я поняла, что встречаться с шеф-поваром из кафе - подарок от самого Бога. Все было вкусно. Хотя нет, я поняла тогда, что не переношу тунец. Вроде бы надо о любви, а я о тунце... Боже.

Далее грянули отношения, и даже любовь, уже с представительницами. К одной до сих пор испытываю странные чувства, не подходящие ни под одну иерархию. Можно сказать, мы были чуть более, чем дружны, и ревность с моей стороны имела место быть, что странно - не к парню, с которым она встречалась вот уже несколько лет. Я знала, что для такой особы, как она, парень является спасением, и он действительно спасал ее из всяких неприятных ситуаций. Я тут задумалась, что не с кем отметить какой-нибудь праздник, что из моей жизни ушли все, с кем я могла бы это сделать. И тут мама предложила написать той самой, но я боюсь себя - пусть ее семья будет в целости и сохранности. Да и смогу ли я ей рассказать все, что случилось за эти мятежные годы? Что сердце мое одновременно могло любить двоих-троих женщин? Женщин, а не мужчин...

Сейчас я могу с уверенностью сказать, что любовь проходит, что от того, что тебя променяли на другого, можно излечиться и умирать с "Это была последняя любовь в моей жизни!" на устах вовсе не стоит. Мой срок - полтора месяца. Через это время наступает понимание сути проблемы. И если я и горда чем-то, то только тем, что смогла все это - когда оставляет тебя сначала друг, после одна любовь и спустя время другая - пережить. Стиснув зубы, я перевезла вещи за сотни километров и выкинула в урну чужие труды обо мне. Иным словом, "Не пиши обо мне, если не любишь". Или: "Не пиши, если не любишь ни-че-го".

Все, что с тобой случается, не должно отворачивать тебя от твоей сути. От того, что ты женщина с чувством собственного достоинства - поэтому чем ниже с тобой поступили, тем выше держи голову. От того, что ты творец с замысловатой судьбой, который существует в единственном экземпляре - живи эту судьбу, будто героиня кинематографического шедевра. От того, что ты человек на пути духовной эволюции - продолжай развиваться во всех направлениях. И однажды ты посмеешься над тем, над чем до сих пор по ночам рыдаешь. Я, конечно, еще не смеюсь, но уже не плачу.

Всегда выживающая Леди Абсурд