Муха села на варенье

Прошло сто лет, и меня спросили, что же писать легче — стихи или прозу. Ответила: «Стихи». Поймала недоумевающий взгляд. Боже, как же я люблю — эти взгляды. Но ответ, конечно, не ради них, не ради эпатажа — прозу писать действительно сложнее, это знает любой автор, кто «занимается сексом» с прозой вот уже... 19 лет?

И нет, ребята, я не о постах в ВК или инсте, которые пишут все кому не лень. «Пост в соцсети» — это беллетристика от слова «бе», а проза (в моем понимании) — это авторский, художественный (даже если это нон-фикшен, да даже если беллетристика от слова «бе») текст. Это текст, над которым работали и работают. Сколько раз Толстой переписывал «Войну и мир»? Бедная жена его, переписывающая эти, полные правок, страницы начисто. Да и вообще — бедная его жена (жена самодура и мизогина). И все это не потому, что «просто не нравилось». Дело в стремлении к совершенству, не к тому, которое диктуют классики, а к внутреннему, личному лекалу: попадаешь ты в себя (как минимум) или нет. А если еще и в читателя попадаешь (обычно читатель считывает авторское попадание), то вообще успех — не зря вытирал испарину, не зря не ел, не зря не спал.

О чем это я, если по-русски? Да о форме. Облечь мысли в прозаическую форму гораздо сложнее, чем в стихи. «Муха села на варенье — вот и все стихотворение» — это же шедевр! Если у тебя есть слух, чувство ритма, если ты не можешь и дня прожить без музыки, ты спокойно определишь музыкальность в той или иной строчке, да даже про муху. Кто из нас в детстве не баловался рифмами? «Любовь — морковь», «роза — мороза»? Стоит только фразу растянуть, подточить под тот или иной размер — и готово!

Но самое действенное — это, конечно, начитаться того или иного поэта, а потом бацать то под Бродского, то под Цветаеву, а когда совсем плохо, то под Полозкову. Сама так делаю периодически. Перевожу Рильке и так наполняюсь музыкой, что не могу молчать. Крышку рвет, и я — струей пара — врываюсь в пространство новым стихом, полных аллюзий на Рильке. Только вот распознают немногие, но да ладно.

Иным словом, стихотворное чутье — это музыкальное чутье. Ну, и языковое (уже в процессе подбора материала). А прозаическое чутье — сначала языковое и только потом музыкальное (у меня есть статья о музыке синтаксиса). Чтобы начать прозу, ты должен знать, с чего такого сильного начать, чтобы захватить внимание — свое и читателя. Ты должен знать — всё. Ты должен орудовать — всем. Нажимать на многие кнопки и ничего не упускать. Ты сидишь практически перед пультом в студии звукозаписи. Кнопочки светятся, и ты уже предполагаешь, для того, чтобы достичь нужного эффекта, нужно нажать одновременно 15, а у тебя только 10 пальцев.

Над формой прозы я задумалась только лет в 20. До этого писала и даже не помышляла, что над текстом надо работать, корпеть, отдавать ему силы и время. И тогда, озаренная новой истиной, я написала первый серьезный — с зявкой на художественность — текст. Крохотный, по моим сегодняшним меркам. Но его грандиозная заслуга была в том, что он был осознанный, то есть была мысль «это не писюлька, это практически новелла». И вот уже 9 лет я иду к идеалу (тому внутреннему лекалу), который разделили между собой разум и сердце. И сделала только несколько шагов.

"Не на той я живу планете" ("Крик" Мунка в литературе)

Если бы мне сказали, чем я буду вчера ночью заниматься - не поверила бы. И нет, это не секс с использованием посторонних предметов. Под впечатлением от выставки Эдварда Мунка, на которую я таки сходила (для домоседа это труд), я стала дотошно рыться в биографии художника и, не нашед необходимой пытливому уму конкретики, решила прочитать ЗА НОЧЬ биографию Мунка, написанную его хорошим знакомым - Рольфом Стенерсеном. Книга реально потрясающая, как раз тем, чего я так жаждала - конкретными примерами из жизни, на основе которых я сама смогу сделать выводы о характере главного действующего лица. Иным словом, скажи, что ты ешь на завтрак, и я скажу, кто ты. Но речь даже не о книге. За ночь прочесть ее не получилось - только половину. Причина невыполнения плана уважительная - я наткнулась на предысторию самой известной картины Мунка - "Крик". Якобы Мунк вдохновился стихотворением своего друга - Сигбьёрна Обстфельдера (1866 - 1900), прожившего жизнь в нищете и умершего в расцвете лет от туберкулеза.

Как известно, Мунк не писал картину в единственном экземпляре. Он создавал целую серию, постоянно дополняя сюжет той или иной находкой. Печатал многочисленные литографии. Одни части серии оставлял у себя, другие - продавал. "Крик" - это не одна картина. Это несколько вариантов одного сюжета, созданных в период с 1893 года (Мунку 30-ть) по 1910-й. К "Крику" (первоначальное название - "Крик природы") Мунк на самом деле шел. Сначала он написал "Отчаянье", где не было кричащей фигуры, а главным героем был мужчина в шляпе, но краски были почти теми же самыми. После того, как "Крик" все же был нарисован (в том варианте, в котором он представлен сейчас в Третьяковской галерее), Мунк продолжал модифицировать сюжет: написал "Меланхолию" с, возможно, женской фигурой и "Тревогу" с группой лиц обоих полов.

В "Википедии" версия, которую дает Стенерсен, не представлена. Мунк якобы сам был участником сего кровавого действа - никакое стихотворение он не читал. Шел по мосту, увидел ужасающие краски и внутренне закричал. Исследователи выдвигают ряд реалистичных версий: извержение вулкана, способствующее подобному окрасу неба, нахождение моста вблизи скотобойни и дома для душевнобольных, впечатления от мумии, которую Мунк видел за 4 года до написания полотна. Возможно, сыграло роль все вместе.

Отмечу, что реальный "Крик" (не картинка из интернета) - довольно непримечательное полотно. Некоторые - например, "Убийца" - оставляют наиболее сильный след в психике, чем всем известный шедевр.

Но вернусь к норвежской поэзии. Написана она, насколько я поняла, на букмоле - книжном варианте норвежского языка. На нем писали многие, если не все, норвежские писатели 19-го века. Букмол - это норвежско-датский язык, который электронные переводчики распознают как датский. Представьте, если бы был средний язык между русским и украинским, только основа - русская. Вот это "букмол". Кстати, понять статью, из которой я взяла стих, мне не составило труда. Как выяснилось, букмол похож на немецкий, а немецкий я с горем пополам знаю. Так что если вы знаете немецкий, срочно учите норвежский.

Возможно, Мунк и Обстфельдер прогуливались вместе, и, так как каждый искусен в своем, они обратились к разным видам искусства, чтобы выразить мощное впечатление от увиденного. Возможно, это было примерно в одно и то же время. Если верить Стенерсену, Мунк обладал своеобразной чертой - он писал только то, что его волновало в данный момент. Если он и мог что-то написать спустя годы, то это только события, покалечившие его психику. В основном, это были смерти родных, следовавшие одна за одной. То, что преследовало его во сне. Он буквально страдал от бессонницы, что больше калечило и без того его расшатанные нервы. Чем больше снится кошмаров, тем страшнее тебе засыпать.

Я не буду анализировать стих, как это сделал бы каждый литературовед. Анализируйте и сравнивайте картину и стихотворение сами. Отмечу лишь, что стих на норвежском в метафорическом смысле сух и лишен рифмы. Там описывается только то, что лирический герой видит. В конце он делает вывод - ему кажется, что он на другой планете.

Кажется, теперь я знаю, как сварить кашу из топора.

Оригинал:

Jeg ser.
Jeg ser på den hvide himmel,
jeg ser på de gråblå skyer,
jeg ser på den blodige sol.

Dette er altså verden.
Dette er altså klodernes hjem.

En regndråbe!
Jeg ser på de høie huse,
jeg ser på de tusende vinduer,
jeg ser på det fjerne kirketårn.

Dette er altså jorden.
Dette er altså menneskenes hjem.

De gråblå skyer samler sig. Solen blev borte.

Jeg ser på de velklædte herrer,
jeg ser på de smilende damer,
jeg ser på de ludende heste.

Hvor de gråblå skyer blir tunge.

Jeg ser, jeg ser . . .
Jeg er vist kommet på en feil klode!
Her er så underligt . . .

Перевод (мой):

"Не на той я живу планете"

Я смотрю на белое небо,
облаков сизоватых пласты,
на кровавое солнце, нервное.
И на мир,
а он - монастырь.

Я смотрю в эти тысячи окон,
как зрачки, с отраженьем зари.
Башня церкви стоит одиноко

на земле,
где мужчины - цари.

Вот и дождь. Разодетая дама
шлет улыбку любителю мод.
Тучи - грозны, а солнце - пропало.
И, в костре словно, лошадь идёт.

Тонут краски в линяющем свете,
в сердце спрятался мрак густой.

Не на той я живу планете.

Не на той,

не на той,

не на той.

Эдвард Мунк "Крик" (1893)

Любил и убил

У попа была собака.

Он ее любил.

Она съела кусок мяса -

он ее убил.

Не знаю, усну ли сегодня. Слишком много мыслей и чувств (горестных) - для меня одной.

Очень хочется быть как можно более объективной, чтобы никого не обидеть. Только если я это сделаю, то обижу кое-кого очень важного (для себя, не для других) - себя. Так что никакой "угоды" кому-либо - субъективная, но все-таки правда (у меня их, например, семь - по дням недели). Правда - это истина, познаваемая тобой в данный момент жизни. Правда - это тяжелое, обливающееся слезами сердце. Это книга Татьяны Толстой (еще в упаковке интернет-магазина - приоткрытой), которая почему-то думала двигаться, лежа на моих бродяжнических рюкзаках. Медленно так поползла. Было ощущение, что под ней была кошка (они любят залезать во всякое, в том числе пакеты и сумки): кошка ерзает и книгу на своей спине, естественно, шевелит. Но, представьте себе, никого под книгой не оказалось. Пришлось взять и положить ее на плоский (важно!) чемодан со словами: "Кладу тебя сюда, но ты, пожалуйста, не шевелись". Если сегодня случится еще что-нибудь мистическое, психика моя точно не выдержит (и никакие нейролептики не спасут). Ну все, не двигается. Слава Всевышнему!

Теперь вы знаете, что я живу "на чемоданах". Ну, и сплю на сундуке. Готова забродяжничать в любой момент - сорваться и, сверкая значками на зеленом рюкзаке (кстати, значки с писателями и поэтами), поехать по грязи... Например, в Питер. Но - обязательно по грязи.

Вот хреново мне, а я балагурю. Что надобно дуре? Побалагурить!

(проходит энное число минут)

Ну вот, сочинила случайно стих. Слышу музыку во фразе - сразу бросаюсь стих писать. Но не о том же хотела, не о том, ну! О наболевшем же хотела!

Итак, о наболевшем... Никогда не совпадет оценка вас другими и ваша личностная самооценка. Каким бы ты цветочком ни был (веселой, как Кейт Бланшетт; красивой, как Рената Литвинова; умной, как Татьяна Толстая; талантливой, как стадо Земфир; с грудью, как у меня, собственно), все равно - ну не старайся, не старайся - скажут, что ты плохой (это я еще мягко выразилась, потому что дети в студии). Самый важный человек в твоей жизни скажет свое гордое "фи": "Ты человек-то хороший, но, блин, вот тут ты *гневная тирада, а ты рыдаешь в три ручья*". А главное, что бесполезно же рыдаешь. Ну, будешь похожа на китайца - и все. При чем осознаешь, почему рыдаешь: "Раньше ко мне относились с уважением, а теперь не ценят!" История "а раньше лучше было". Эта песенка стара - обо... Короче, забудем о ней. Время бежит вперед, а твоя психика - почему-то назад. Почему-то ты отказалась от себя напрочь, просто "возьмите это от меня, фу, я пошла мыть руки", и заменила самооценку на суррогат - оценку тебя другим. Ну, во-первых, возникает страх, что ты можешь этого - безусловно, хорошего - человека потерять. А страх - зло. В страхе любви нет, потому что он противоположность этой самой любви. А во-вторых, это же несправедливо, ты цветочек, а тебя назвали какашечкой. Ну, мило, конечно же, но не цветочком же! Пора определиться, в эти десять минут первого ночи, что ты будешь делать - отдашь себя на растерзание другому (а кровожадность есть в любом) или берешь себя в руки, исключая возможность воздействия на тебя со стороны. Иным словом, слушаешь другого или слушаешь себя. Если бы я слушала только себя, сейчас бы пила сотую стопку текилы в баре с битами... Но да ладно. Да, ты можешь порыдать (это не возбраняется, но про китайца не забывай). Да, ты можешь ходить с красным носом и бородой из бумажных платков, напоминая Деда Мороза. Да, но только временно. Не неделю. Максимум - сутки. Я вот на двое растянула (и сожалею). Все эти "ты хороший человек, но какое же ты говно в этой сфере" не должны царапать покрытия твоего автомобиля. Автомобиль твой (мой - танк) должен стоять и не двигаться (пусть даже на краю пропасти, но стоять!), а если двигаться, то только туда, куда захочешь ты. Ты не такси. Ты не работаешь на заказ. Ты знаешь, куда тебе сегодня надо - за любимым кремом (поэтому ты едешь и покупаешь три, как минимум).

Что делать с теми, кого ты перманентно не устраиваешь? Ничего. Вот так. Ни-че-го. Если ты их настолько не устраиваешь, что даже жить с тобой невмоготу, то ты, естественно, с достойным видом собираешь чемодан и отправляешься просить милостыню на Курской. Нет, лучше на Комсомольской (контингент пощедрее - отчасти питерский). Если все можно уладить (читаем "разобраться без мордобоя"), то зачем терять то, что есть, на холодные стены подземного перехода?

Но ни в коем случае нельзя себя жалеть. Жалость - это та же могила, что и злость. "И я в злость качусь, что могила мне", - написала очень крутая поэтесса, и я ей верю. Мне кажется, жалея себя, копаясь в себе, можно доскрести до самого Коцита - ледяного озера на дне дантовского ада. Чем заменить? Написать поганенький текст, как это делаю я, например. Музыку врубить - тупую, но веселую: "Я люблю тебя, а ты меня. Вместе мы навсегда, да, да, да". Что-нибудь такое. А что, придется, если самый важный человек в твоей жизни разочаровался в тебе, самой красивой, самой умной, самой веселой. Его не уверят ни возгласы твоих подписчиков из разряда "Клевый девушка. Хочу тебя", ни вздохи читателей, что "пишете вы, мадам, богично".

Как мы ни воспеваем любовь, как мы ни говорим, что лишь в ней смысл человеческого существования (чуть не написала, по Фрейду - "страдания"), но она, со всеми своими прелестями - грандиозная такая уязвимость. Дыра в твоем биополе, через которую летят стрелы, ранящие твое сердце. И вот ты пишешь уже стопицотый стих, как тебя убивают: то ножом, то расстрел, то топором под самый корень - хрясь! Виновник сего, наверное, думает, что я это, ТОГО, преувеличиваю сквозь призму шизофрении, но для меня это та самая правда, о которой я писала в начале. Так я чувствую себя в тот отрезок времени - будто меня убили. При чем больно так (не физически, а душевно), что хочется боль эту куда-нибудь деть. Умереть НА САМОМ ДЕЛЕ. Лишь бы не чувствовать, лишь бы не чувствовать. Невыносимо. Но выносишь - умираешь и воскресаешь. Сама, без посторонней помощи - ни цветов, ни подарков. Открываешь блокнот и начинаешь печатать очередной текст, где "любила" рифмуется с "убила".

В огороде бузина (о способе рифмовки у ранней Ахматовой)

Уже не помню, какого я читала литературоведа - именитого или не совсем, но он написал в своей статье то, что я давно замечала в поэзии Анны Ахматовой, только не могла оформить. А замечала я особый литературный прием: способ рифмовки, когда первая половина строфы не связана со второй по смыслу. Своего рода "в огороде бузина, а в Киеве дядька". Тот литературовед, кстати, Ахматову в мягких выражениях хулил - за такое "безобразие". В безобразии Анну Андреевну я обвинять не имею права, поэтому встаю на благородный путь поиска истины. Если так рифмуют, значит, зачем-то это поэтам нужно? Пишу "поэтам", потому что сама как поэт данным приемом "грешу". Это, кстати, и послужило причиной написания следующего камерного исследования.

Ранняя поэзия Ахматовой (сборники "Вечер" и "Четки") - богатый материал для литературоведческого труда. Тем более, что я поклонник ее поздней поэзии, а на раннюю, местами написанную в подражательном духе, серьезно ни как читатель, ни как исследователь не смотрела. Проделав кропотливую работу, я нашла подтверждение тому, что гениями не рождаются, а становятся, что даже у великих мастеров слова есть, не побоюсь этого определения, свое - бездарное - начало. Сразу оговорюсь, что полностью бездарными можно считать лишь самые ранние стихотворения, и их всего-то два-три. Надо же было с чего-то начинать (и кому-то подражать). Возможно, гении и отличаются от талантов тем, что подобных "проб" у них в разы меньше. Именно по этому признаку поэта Марину Цветаеву я ставлю выше. Хотя есть и другая причина, основная, связанная с охватом архетипических образов.

Задумывались ли вы, зачем человек пишет стихи? Этот вопрос я любила задавать своим студентам (и даже школьникам). Чего только в ответ не слышала. Насмеялась всласть. А я ведь задаюсь этим вопросом чуть ли не каждый день. Первый самый популярный вопрос - "в чем смысл бытия?" Второй - "в чем смысл поэзии?" Пока что я нахожу 4 причины создания поэтического текста:

1. Сублимационная, то есть передача своего внутреннего состояния с целью:

- фиксирования,

- попытки отпустить проблему,

- открытия души и ее облегчения,

- и проч.

2. Публицистическая, подразумевающая донесение до читателя определенной мысли, воздействие на него и как результат убеждение. Это гражданская и, как ни странно, юмористическая поэзия. Гражданская поэзия бывает одновременно и юмористической по той причине, что они имеют общую цель - воздействие на читателя. Чисто гражданская, без налета юморески, поэзия не только воздействует, но и убеждает.

3. Суггестивная - когда целью творчества является желание передать ту или иную атмосферу и тем самым внушить ее читателю. Данная функция может действовать одновременно с сублимационной или экспериментальной.

4. Экспериментальная - когда поэт задается вопросом, что у него получится, если. Этим грешили, в основном, наши футуристы и ОБЭРИУты.

Конечно, функции плавно перетекают друг в друга, действуют в совокупности и порою сложно с точностью определить, зачем написан только что прочитанный текст (и уверенности в том, что текст пишется, чтобы его прочитали, некоторым будет достаточно). Моя же голова видит, что определенные литературные приемы действуют только в одном направлении влияния и только в определенной лирике. Прием "в огороде бузина, а в Киеве дядька" - частый гость в поэзии, написанной с сублимационной - самой распространенной, как я считаю - целью.

Для статистики я считала не тексты, а именно приемы (разы использования). С большим отрывом вышла вперед экспозиция внешнего пространства (за рамками лирического героя) перед переходом на личное (в частности - речь: вопрос или обращение) - 15 примеров. Второе место занял переход с личного пространства на внешнее - всего лишь 2 примера. Спорные примеры в статистику не включались. Ознакомимся с типичными образцами каждой группы.

1) Внешнее не связано с личным пространством героя:

Каждый день по-новому тревожен,

Все сильнее запах спелой ржи.

Если ты к ногам моим положен,

Ласковый, лежи.

2) Личное не связано с последующей картиной внешнего бытия:

Мне с тобою пьяным весело - 

Смысла нет в твоих рассказах.

Осень ранняя развесила

Флаги желтые на вязах.

Разве не похоже на знаменитую пословицу? Но не все так просто. Точнее, все так непросто, что еще немного и впадешь в ересь. Как выяснилось, одним из самых распространенных приемов в творчестве ранней Ахматовой является переход от внешней действительности к внутренней. Попробую предположить, зачем и почему.

"Ветер с моря дует,

и летают лодки.

Выпью на беду я

два стакана водки",

- написала я, не думая, что использую определенный поэтический прием. Не машину же ремонтирую, а стихи сочиняю. Для чего я его использовала? Во-первых, ради контраста. Внешние обстоятельства не являются причиной внутреннего состояния лирического героя, а наоборот, подчеркивают то, насколько они с ним разнятся. Есть такое и у Ахматовой:

Высокие своды костела

Синей, чем небесная твердь...

Прости меня, мальчик веселый,

Что я принесла тебе смерть.

В первых двух строках первой строфы также может содержаться экспозиция. Поэт дает что-то читателю (зрительное и запоминающееся), чтобы тот "зацепился" за текст, даже если текст будет полностью состоять из "воды". Первые строки - это визитная карточка стихотворения (как и финал). Отсюда ахматовское:

Где-то кошки жалобно мяукают,

Звук шагов я издали ловлю...

— Хорошо твои слова баюкают:

Третий месяц я от них не сплю.

В-третьих, такой способ рифмовки помогает чисто формально. Когда первыми к поэту приходят строки, которые нельзя поместить в начало, а следовательно, те должны стоять во второй части строфы, то их необходимо с чем-то срифмовать, и желательно, чтобы без "холостого хода", то есть чтобы дополнительно была задействована и другая функция (контраст или экспозиция). Наглядный пример (опять же, из моего):

Жертву в крови почуяв,

Волки выходят рано.

Куплю с зарёю свечу я,

Поставлю перед Иоанном.

Сначала ко мне пришли две последние строки (и мысль о свече - в целом: свеча - маяк - спасение). Спасение - от чего? От волков, которые учуяли кровь, присыпанную чужой рукой солью (в начале стиха). Дается причина, относящаяся к внешнему пространству. Правда, если копнуть глубже, то оказывается, что Иоанн Богослов - покровитель любви и ему ставят свечи те, кто хотят решить любовные дела. Следовательно, выходит, что вторая половина строфы не связана с первой.

Так как этот прием имеет сильное эмоциональное влияние на читателя, он, как я уже говорила, чаще всего используется в начале или конце текста - в качестве визитной карточки. Поэтому вторая смысловая группа исследуемого приема редко, но используется в финале. Жаль, что редко, ибо данная позиция является самой сильной (по крайней мере, в прозе). В конце рассказа Василия Шукшина "Страдания молодого Ваганова" есть такой переход с личного на внешнее:

"И врать ведь как научился! – подумал о себе, как о ком-то отчужденно. – Глазом не моргнул".

И сеном еще с полей не пахло, еще не начинали косить".

Помню, преподаватель по филологическому анализу спросила нас, пятикурсников: "А почему Шукшин с героя сразу на сено перешел? Не знал, что ли, как закончить?" Мы, конечно, посмеялись, но потом задумались. А действительно, почему? И ведь глаз не режет! Природно все, естественно, а главное, талантливо! Опять же, мы не можем ответить на этот вопрос однозначно, а можем лишь предположить.

Первое предположение - автор использует известный прием кинематографа, когда объектив камеры перенаправляют на внешнюю среду (после чего-то "сильно личного" - например, длинного монолога главного героя). Но и это зачем-то делается. Второе предположение - как следствие первого: автор дает проблему и ставит при помощи изображения внешней картинки многоточие. Не пунктуационным знаком, а при помощи текста, который мы еще должны прочитать. В данном рассказе - при помощи поэтичного предложения с рефреном, в музыкальном плане идущем на спад. Давайте представим, что Шукшин в последнем абзаце стал бы описывать природу, долго и муторно. Какова была бы наша реакция? Да мы бы попросту ушли мыслью от основной проблемы. А так, и вроде бы картинка на внешнем, и не так много написано, чтобы совсем забыть, о чем велось повествование абзац назад. Со вкусом закончил. Попробуйте отбросить в отрывке последнее предложение. Каково? Вот, нельзя так заканчивать. Более того, запрещено. Как песню на полуслове оборвать. Но вернемся к Анне Андреевне:

Я говорю сейчас словами теми, 

Что только раз рождаются в душе.

Жужжит пчела на белой хризантеме,

Так душно пахнет старое саше.

Описывала она свое состояние, описывала, а после решила взгляд на пчел и хризантемы перевести да саше понюхать. Сначала был расфокус фона (потому что фокус был на себе - "что я?"), после героиня решила включить себя в контекст - "где я?". А заодно нарисовать запоминающуюся картинку да добавить в не-материю материи.

Конечно, поэт, сочиняя стих, не думает о том, при помощи каких средств он это делает. Им управляют музыкальное чутье (именно поэтому музыканты - хорошие поэты и поэты - хорошие музыканты) и чувство языка (когда видишь, что слово в данной языковой ситуации неуместно). Но порой так хочется дойти до самой сути.

Стих: апостериори

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда...

Анна Ахматова

Никогда не соглашалась с Ахматовой. У кого-нибудь, может быть, и из сора: ссоры в общественном транспорте, скрипа кровати у соседей в два часа ночи, погибшего цветка. Да и как считать это - сором? Что, теперь всю жизнь сором называть? Ничего не поделаешь с тем, что она состоит из бытовых мелочей. Правда, можно добавить красоты, обставив, например, место, где вы творите, в стиле любимой эпохи. Выйти к звездам. Закурить. Свою бледную плоть краем мертвой звезды колоть. Или - оправдать свое не сорное, конечно, но, как ни крути, бесполезное существование написанием нового стихотворения. 

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоко,

Он зрит в меня безумным оком:

Звездой последней - на заре.

Чтоб отыскал во мраке ночи,

Зажгу в слезах ему свечу.

Я слышу звон, другому - чудь:

Косу старуха верно точит.

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

И вместо розы - нож в петлицу,

И вместо дома - голь-тюрьма.

У кабаков желтеют окна

И двери просятся с петель.

Облитый пивом стол - постель.

Кого сегодня приволок нам?

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада,

Согреет душу свет лампады,

Что в уголке меж образков.

С чего начинается стихотворение? Всегда по-разному. Бывает, что приходит слово (и ты им вдохновляешься; по такому принципу я сочиняю музыку: мне нравится конкретный звук, и я всю мелодию пишу ради него одного, составляя инструменты так, чтобы этот звук был самым запоминающимся). Бывает, приходит целое четверостишие (у меня обычно последнее - так называемый "сильный финал", чтобы не "слить" стихотворение). Гораздо реже - четверостишие начальное. И бывает, что слова, как мушки, роятся в голове, меняются местами в поисках так необходимой им музыки. И вот фраза (не всегда первая или последняя в стихе) готова!

Фраза "Он зрит в меня безумным оком" пришла в готовом виде. Я услышала, насколько она музыкальна, а следовательно, может (точнее - просто обязана) быть использована в стихотворном тексте. Тогда ты ещё не знаешь, о чем будешь писать. Но в мире уже появился первый человек. И он, в силу необходимости, создаст себе второго.

Кто же зрит в меня безумным оком? Вселенная? Слишком бесконечно. Бесконечно чуть менее - Бог. По крайней мере, хоть представить можно. Почему око безумно? Непрямая отсылка к экспрессионизму (там безумно - всё). При чем это, скорее, моя точка зрения на Бога в данную секунду (четыре утра с копейками): все творцы безумны, и Главного Творца я даже боюсь. В действительности (не в эти четыре утра) я Его по-светлому люблю (и ничего не мешает мне закончить текст этой светлой любовью).

Следуя логике, возникшая фраза не может быть первой в стихотворении. Перед ней нужно дать экспозицию - кто зрит и где: это первые две строки, потому что я поставила ее в третий ряд, дав себе хоть какой-то простор для обрисовки поэтической ситуации. Появляется первая строка - "Средь звёзд у Господа дворец". Наверное, самая тяжёлая в стихотворении (потому что первая - "первое впечатление"). Чего я только не перебрала (и не переврала)! "Дворец у Господа средь ЗВЁЗД" (и какая будет рифма? на -ёст? стихотворение не о звёздах - точно!) "У Господа ДВОРЕЦ средь звёзд" (а может быть, как-то иначе? зачем делать акцент на дворце? не дворцом же я восхищаюсь! и не дворцу удивляюсь, а "оку безумному"). Третий, окончательный вариант, звучит нейтральнее. В нем логическим ударением можно выделить каждое слово. Во-первых, Бог или Господь? Если следовать размеру стиха (в дальнейшем буду говорить - "музыке"), то, конечно, Господь. Я поставлена в жесткие рамки: в третьей строке даётся действие, и значит, первая строка стиха должна дать основную информацию, а вторая с третьей вообще иметь рифму! Как это ни абсурдно звучит, Господь должен быть конкретно обозначен. Во-вторых, после третьей строки (первой пришедшей) появляется вторая, с ней срифмованная. Не вся, а лишь то, что рифмуется: "тереме высоком" ("безумным оком"). Рифмуются прилагательное и существительное - в банальность не скачусь. Люблю слово "терем". Вспоминаю, как на уроке по развитию речи мы с шестиклассниками знакомились с синонимами слова "терем". Дети не имели понятия, что это. Зато не такое близкое славянской культуре "дворец" - знали. Значит, можно дать эти два слова в первых строках - для обозначение места обитания Господа. Где расположен дворец Бога? Конечно, средь звёзд. Мы отлично можем их представить. Все гениальное - просто.

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоком,

Он зрит в меня безумным оком...

А дальше? Ни в коем случае слово на "-ец" или "-рец" (конец, ларец - капец!). Включила красную мигалку, чтобы помнить и к ТАКИМ не приближаться. Почему? Да потому что "зарублю" четверостишие, если не весь стих, банальностью. Я люблю добавлять в стих так называемый воздух - свободную, вольную, самую музыкальную рифму. Пусть она будет созвучна лишь обликом, но это будет тень дерева, похожая на человека. То есть слово будет на "арЕ". Здесь не ищу сложных путей и выбираю "на заре", так как заря связана и с небом (откуда "око") и со звездами. За "звезды" я как раз и берусь. Экспрессионизм (священный ужас) наращиваю - око оказывается последней на заре звездой. Леонид Андреев бы одобрил.

Средь звёзд у Господа дворец.

Живя в том тереме высоко,

Он зрит в меня безумным оком:

Звездой последней - на заре.

Примечательно наличие в четвертой строке тире. Так я заставляю читателя делать паузу.

Бог - дан. А что с моей стороны? Я собираюсь зажечь ему свечу. "Разгляди нас в этой темноте, Боже, и спаси" (тоже у меня). Не забывая про музыку стиха, ищу оптимальную фразу, подбирая и сопоставляя слова. Некоторые так и не хотят соседствовать. Ну, зажгу я ему свечу. Какую? Конечно, рыдающую (воском). Разве можно зажечь другую - Ему? "Зажгу ему в слезах свечу". Фраза потрясающая потому, что имеет два смысла: в слезах может быть свеча, а могу быть и я. Не от счастья к Богу бежим. Первой в четверостишии фраза, конечно, может стоять, но я ставлю во вторую позицию (опять же, дав первую строку себе для экспозиции или объяснения, почему зажигаю). "Чтоб отыскал во мраке ночи" - это пересказ фразы "Разгляди нас в этой темноте, Боже..." В данном случае "разглядел" не подойдет (слишком это слово безучастно). Третья фраза должна рифмоваться со второй. Никаких слов на "-чу" (нет воздуха). Только на "-чуть/-чудь". Вспоминаю, что я уже использовала в одном из стихотворений слово "чудь" (авторский неологизм). Лучше же, чем "чуть-чуть", которое совсем не поэтично. По суггестии, слово "чудь" отлично вписывается. Одновременно приходит рифма на "ночи". С воздухом: "-очит". Слово должно быть короткое (не "кровоточит"). Не тот размер. Молниеносно: "точит" - "коса" - "смерть". Следовательно, две последние строки нужно организовывать вместе. Я заявляю, что я (или лирический герой) отличаюсь от других: я этот звон слышу, когда остальные воспринимают как чудь (слуховую галлюцинацию). "Я слышу звон, другому - чудь..." "Косу старуха ("смерть" - не тот размер) КАК? ГДЕ? точит". Сначала я написала - "лирой", но смысл был мутный. После - "мирно"? Но какой "мирно", когда точит - смерть? "Мерно" - что-то из математики. Четвертый вариант стал последним - "верно". Не первый же раз она этим занимается.

Чтоб отыскал во мраке ночи,

Зажгу в слезах ему свечу.

Я слышу звон, другому - чудь:

Косу старуха верно точит.

Коль чудь, то пусть будет чудь напропалую, с чертями и бесами! Однажды я написала целую поэму о бесах, гулявших в ночи, и случайно (представьте себе мой ужас!) ее стерла. Стала писать заново и опять стерла (случайно). Поняла, что, видимо, не суждено. "Гуляют бесы, кружит тьма" ("мрак" уже был, и он просто есть, тьма же будет действовать). Она даже не сгущается, а кружит. Если тьма кружит, то значит, что в ней кто-то есть. Возвращаюсь к стертой Высшими Силами поэме. Бесы там глумились над прохожими. "Кривятся у прохожих лица". Прохожие вообще могут быть не-людьми (бесы под личиной). На их лица может так падать редкий и тусклый свет. Еще те могут испытывать отвращение к чему-либо (но меня больше прельщает первый вариант с бесами под людскою личиной).

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

Теперь необходимо найти сразу две не избитых рифмы (процесс творчества как борьба с бездарностью (и своей тоже)). То есть ни в коем случае ни "лица - столица" (да и слово слишком "советское", а у нас тут, простите, бесы и Господь). "Роза в петлице" мне нравится больше. И слово такое красивое - "петлица". Никогда его не использовала. Ассоциации: царская Россия, балы, дуэли. А "нож в петлицу" (вместо розы) - изысканное описание убийства! "Кутерьма" не подойдет (не по размеру - длинное). Но есть похожее слово - "тюрьма". Если до этого гуляли бесы, теперь гуляют воры и убийцы (я часто пишу в поэмах о Руси, как можно вернуться домой без одежды - ограбив, снимут даже носки; а можно не вернуться вообще). В середине стихотворения (время пришло) использую повтор "и вместо". "И вместо розы - нож в петлицу, // И вместо дома - [...] тюрьма". В строке с "тюрьмой" специально не использую слово "кров", потому что тюрьма тоже может оказаться кровом (прибежищем). Выбираю нейтральный "дом" (уют). Не хватает только одного слова, характеризующего тюрьму. Оно должно состоять из одного слога. Глагол не подходит, потому что в повторе есть уже один глагол ("есть"), который опущен (вместо него стоит тире). Первый вариант - "мать-тюрьма". Но "мать" - слово героическое, "тюрьма" же - далеко нет. "Тать-тюрьма"? Звучит красиво, но бессмысленно. Третий вариант - "голь-тюрьма", то есть "тюрьма для босяков". Души не чаю в словосочетании "голь перекатная" (и - "трудоголь перекатная").

Гуляют бесы, кружит тьма,

Кривятся у прохожих лица.

И вместо розы - нож в петлицу,

И вместо дома - голь-тюрьма.

Как же я не написала о любимом месте обитания поэтов - кабаке? В моем стихотворении "Убогий" уже было: "В темной улице стану. Мутный свет вдалеке. Это окна забытых. Это я в кабаке". Кабаки я обычно описываю по-платоновски и ван-гоговски. Описывали ли их лучше? Если коротко, это сало, муть, желтизна. Поэтому: "У кабаков желтеют окна // И двери просятся с петель". Заметьте, что здесь ни единого ЖИВОГО действующего лица. Действуют только двери, которым уже противно находиться в таком месте - жаждут податься в бега. "Петель - постель" (иду по пути наименьшего сопротивления, что редко бывает). Значит, надо в третьей строке наверстать (и сделать постелью облитый пивом стол). Опять же, никого из живых. Потому что все, находящиеся там, МЕРТВЫ. Четвертая строка пришла сразу, будто бы не от меня: "Кого сегодня приволок нам?". При чем я не заключаю ее в кавычки. Это не слова ВЫЖИВШЕГО. Если могут спросить в этом месте, то только двери. Только приволок-то кто? Вообще, рифма "окна - приволок нам" потрясающая, потому что ма'стерская (рифмовать короткое существительное с длинным глаголом и местоимением могут не все).

У кабаков желтеют окна

И двери просятся с петель.

Облитый пивом стол - постель.

Кого сегодня приволок нам?

Смерть, бесы, убийцы, кабаки, - есть всё. И добавить нечего. Возвращаюсь к живописи (одной, еле заметной, ниточкой держась за Ван Гога). "Ночь по утру - желта: // Едок ее отвар. // Горе-полынь у рта // Синего-синего". Если в этом стихотворении бросается в глаза отсылка к любимому сочетанию Ван Гога - желтого и синего, то здесь я решаю обойтись без цвета. Надо двумя строками "закрасить" всю эту бесовщину (и вернуться к Богу). Пропоет первый петух, и бесы уйдут восвояси. "Рассвет чредой густых мазков..." Закрашивание происходит усердно - несколько раз и густо. Что закрасит рассвет? Но пока не об этом. Стоит подумать о четвертой строке, рифмующейся с первой, и третьей, которая к ней подведет. Здесь голова работает одновременно на несколько фронтов. Просто обязана присутствовать лампада, потому что свеча уже была. "Лампада" рифмуется с "ада" (по-религиозному описываю бесовщину, хоть и попахивает избитостью, но - жертвую во имя смысла). Вторая строка была на втором месте по сложности. Рассвет закрасит чего-то там из ада. Первый вариант - "Рассвет чредой густых мазков // Закрасит ... из ада". Морды? И им созвучное - "орду"? "Закрасит орды морд из ада", но в данном случае делается слишком большой акцент на слове, которое мне не нравится - "орды" (хоть и появляется занятное словосочетание - "орды морд"). И фраза получается наивной, что ли... "Орды" меняю на "орду" и ставлю слово в начало строки: "Орду закрасит морд из ада". Сначала смущает отрыв одного слова от словосочетания, но это частая в поэзии в практика. Занятное словосочетание "орды морд" исчезает, но появляется необходимая музыка (и оттяжка между первым и вторым словом в словосочетании "орда морд" при помощи "закрасит"). Оттяжка выделяет слово "морд" и включает его в другое словосочетание - "морд из ада".

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада...

Финал будет светлым и тихим. Ничего такого, что оставит читателя умирать. Оставит - жить.

"И греет" или "согреет" - битва столетия. Во-первых, глагол "греть" подразумевает действие, которое совершалось и в тот момент, когда гуляли бесы. Но мы все-таки были ТАМ, а не у лампады. Мы НЕ ПРЯТАЛИСЬ. НЕ БЕЖАЛИ. Во-вторых, в первых двух строках использован глагол совершенного вида "закрасит", и, следуя логике, в следующих необходимо выбрать глагол в таком же виде. Глагол "согреет" значит, что мы ПРИБЕЖАЛИ после бесовщины к лампадке и жаждем, чтобы она согрела - после ТАКОГО - душу нашу. "Мазков" - "образков" (надо же чем-то заменить иконы, которые так хочется нарисовать). Вынужденно использую "образков". Есть в этом что-то домашнее, уютное, тихое. "В уголке меж образков". Двойное использование уменьшительного суффикса подчеркивает уютность.

Рассвет чредой густых мазков

Орду закрасит морд из ада,

Согреет душу свет лампады,

Что в уголке меж образков.

Коль давать мораль всего стиха, то коротко (чтобы ни меня, ни вас не стошнило). Кого отец любил больше? Сына, который жил под боком? Или того, кто прокутил имение свое и вернулся ни с чем? "И теко паде на выйон яго и облобыза".

Переводы Шекспира

Сонет 97

How like a winter hath my absence been
From thee, the pleasure of the fleeting year!
What freezings have I felt, what dark days seen!
What old December's bareness every where!
And yet this time removed was summer's time,
The teeming autumn big with rich increase,
Bearing the wanton burthen of the prime,
Like widowed wombs after their lords' decease:
Yet this abundant issue seem'd to me
But hope of orphans, and unfathered fruit,
For summer and his pleasures wait on thee,
And thou away, the very birds are mute;
Or if they sing, 'tis with so dull a cheer
That leaves look pale, dreading the winter's near.

****

Зима в миру похожа на разлуку
С тобою, радость мимолетных дней!
Я льда и тьмы испытываю муку.
Декабрь раздетый - по ее вине.

Настанет лето - для потехи время,
И осень - вестник скорого конца.
Вдова несет спасительное семя, -
Весною разродится без отца.

Созревший овощ или фрукт осенний -
Сирот надежда обрести приют.
Мир стал похож на храм без песнопений,
Ведь птицы в небе больше не поют.

Коль запоют, от звука грустью веет,
И лист от страха перед холодом бледнеет.

***

Сонет 130

My mistress' eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips' red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head.
I have seen roses damasked, red and white,
But no such roses see I in her cheeks,
And in some perfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound;
I grant I never saw a goddess go -
My mistress when she walks treads on the ground.
And yet, by heaven, I think my love as rare
As any she belied with false compare.

***

Глаза любовницы моей не ярче солнца.
Коралл - краснее губ ее, ну что ж.
И грудь - темна, коль белым снег зовется.
И волосок ее на проводок похож.

Ковры я видел с розами в узорах,
Но нет тех роз с ее цветущих щек.
Чудесных ароматов целый ворох,
Конечно, слаще, чем ее душок.

Люблю ее бормочущей в тревоге,
Но есть еще приятней голоса.
Клянусь, не видел, как богиня ходит, -
Идет она, и я надеюсь сам,

Что не сравнится с лодкою река
И что любовь моя, о Небеса, редка.

***

Сонет 147

My love is as a fever, longing still
For that which longer nurseth the disease,
Feeding on that which doth preserve the ill,
Th'uncertain sickly appetite to please.
My reason, the physician to my love,
Angry that his prescriptions are not kept,
Hath left me, and I desperate now approve
Desire is death, which physic did except.
Past cure I am, now reason is past care,
And frantic mad with evermore unrest,
My thoughts and my discourse as madmen's are,
At random from the truth vainly expressed:
For I have sworn thee fair, and thought thee bright,
Who art as black as hell, as dark as night.

***

Любовь моя как лихорадка: жаждет
Того, что пища для ее огня,
Но пищи нет, и с днем все больше каждым
Любовь взывает, мучая меня.

Я очень болен, но рассудок лечит.
Больной ему достался хоть куда.
Мой врач сбежал, и без ответа речи
О том, что страсть - смертельная беда.

Неизлечим, любовью обезвожен.
Рассудка нет. И как себя спасти?
Наверное, теперь я просто должен
Безумца крест до смерти донести.

Надеялся, ты свет в моем саду,
Но ты как ночь, царящая в аду.

***

Сонет 153

Cupid laid by his brand, and fell asleep:
A maid of Dian's this advantage found,
And his love-kindling fire did quickly steep
In a cold valley-fountain of that ground;
Which borrowed from this holy fire of Love
A dateless lively heat, still to endure,
And grew a seething bath, which yet men prove
Against strange maladies a sovereign cure.
But at my mistress' eye Love's brand new fired,
The boy for trial needs would touch my breast;
I, sick withal, the help of bath desired,
And thither hied, a sad distempered guest;
But found no cure: the bath for my help lies
Where Cupid got new fire - my mistress' eyes.

***

Лежит Амур, в своем пожаре спит.
Проверить светоч хочется Диане,
И вот огонь уж больше не горит,
Погас в воде, в изысканном фонтане.

Бурлит вода - священный кипяток,
Огнем Амура вызвано кипенье. 
Ныряют люди в пламенный поток:
Больное сердце просит исцеленья.

Унылый гость, любимую желая,
В фонтан нырнул, но боли не ушли.
Как, Купидон, остановить страданья?
Ужель угас огонь всея любви?

Любимой взгляд - как тысяча свечей.
Зажег огонь он от ее очей!



Перевод - Кристина Лужина

Переводы Рильке

Ich liebe meines Wesens Dunkelstunden,
in welchen meine Sinne sich vertiefen;
in ihnen hab ich, wie in alten Briefen,
mein täglich Leben schon gelebt gefunden
und wie Legende weit und überwunden.

Aus ihnen kommt mir Wissen, dass ich Raum
zu einem zweiten zeitlos breiten Leben habe.
Und manchmal bin ich wie der Baum,
der, reif und rauschend, über einem Grabe
den Traum erfüllt, den der vergangne Knabe
(um den sich seine warmen Wurzeln drängen)
verlor in Traurigkeiten und Gesängen.

 22.9.1899

Люблю, когда темнеет бытие,
В него, как в письма, чувства окунаю.
Письмо - из жизни прожитой, я знаю:
Легенда о себе напоминает мне.

Из них я чутко знания ловлю,
Как жизни вечность пережить, но дважды.
И вот я древо; проходящий каждый,
Заслышав, как листвой своей пою,
Томится грустью с песенною жаждой.

Спит мальчик подо мной в холодной яме.
Я обниму его нагретыми корнями.

***

Pont du Carrousel

Der blinde Mann, der auf der Brücke steht,
grau wie ein Markstein namenloser Reiche,
er ist vielleicht das Ding, das immer gleiche,
um das von fern die Sternenstunde geht,
und der Gestirne stiller Mittelpunkt.
Denn alles um ihn irrt und rinnt und prunkt.

Er ist der unbewegliche Gerechte
in viele wirre Wege hingestellt;
der dunkle Eingang in die Unterwelt
bei einem oberflächlichen Geschlechte. 

1902/03

Мост Каррузель

Слепой, ногой пустивший корень в мост,

И сер, и сед, как пепел от Помпеи.

Как всё, что во Вселенной, по идее,

Песчинка он средь полуночных звёзд,

И то сеченье, что в миру довлеет,

Когда светила катятся без цели.

Он праведник, застывший на путях,

Которых у него побольше сотни.

Он дверь в полу под гнездышком утят,

Которая скрывает преисподнюю.

***

Herbst 

Die Blätter fallen, fallen wie von weit,
als welkten in den Himmeln ferne Gärten;
sie fallen mit verneinender Gebärde.

Und in den Nächten fällt die schwere Erde
aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da fällt.
Und sieh dir andre an: es ist in allen.

Und doch ist Einer, welcher dieses Fallen
unendlich sanft in seinen Händen hält. 

11.9.1902

Осень

Желтеют листья, падают в садах,
И в тех садах, что райскими зовутся.
Нам, одиноким, некуда приткнуться:
Земля в ночи, как камень - на гробах.

Увянет всё. Рука, что пишет стих,
И та, что свечкой совершает бденье,
И лишь Один подхватит нас в паденьи
И на ладонях оживит своих.

***

Einsamkeit 

Die Einsamkeit ist wie ein Regen.
Sie steigt vom Meer den Abenden entgegen;
von Ebenen, die fern sind und entlegen,
geht sie zum Himmel, der sie immer hat.
Und erst vom Himmel fällt sie auf die Stadt.

Regnet hernieder in den Zwitterstunden,
wenn sich nach Morgen wenden alle Gassen
und wenn die Leiber, welche nichts gefunden,
enttäuscht und traurig von einander lassen;
und wenn die Menschen, die einander hassen,
in einem Bett zusammen schlafen müssen:

dann geht die Einsamkeit mit den Flüssen... 

21.9.1902

Одиночество

Все ливни одиночеству сродни,
Над морем слёзы горя выливают.
По истеченью, как всегда бывает,
На город вдруг обрушившийся Нил
Стремится вверх - к тем, кто его родил.

Внизу дождливо. Улиц поворот
Не скроет потерявшегося друга,
Который молча стонет от недуга, -
Его любви, - и вновь кривится рот.

Друг друга ненавидящие долго
Под тяжестью супружеского долга
В кровать идут, чтоб спать вдвоем навеки.
И дождь идёт, и утекают реки...



Перевод - Леди Абсурд

Режим "В самолете"

Два часа ночи. Обложившись Цветаевой (поэзия и письма), в свете трех свечей (важно) пишу поэму. На столе рядом со свечами - блюдце с драгоценностями, на блюдце - портрет красками (мой - не от меня). Бронзовый подсвечник - бронзит началом 20-го века, а если присмотреться - концом 19-го.

Не могу утверждать, что люблю Некрасова. Наверное, я Некрасова - открыла. Положение женщины на Руси - нарыла. А после - Лесков. Сравнивать "Кому на Руси жить хорошо" и "Левшу". Спрашивать о русском менталитете тех, кто даже не знает, что это такое, поэтому -"русский национальный характер". Пришли к тому, что ничего не меняется - это с 1860-х-то. Мало кто знает, но, собирая материал для поэмы, Некрасов общался с крестьянами Владимирской губернии, а я-то думаю, почему так за душу взяло.

О "владимирстве" пишет и Цветаева, вспоминая, что Бальмонт и дед Цветаевой (священник) были из Шуйского уезда. И Шмелев во Владимире служил. Герцен - венчался. Вообще было бы занятно составить литературную славу Владимирщины, но это так - масштабное лирическое отступление. Ни что так не лирическое отступление, как - всё. От тишины. Или от смерти.

Поэму пишу не от того, что начиталась поэм - иных. А от того, что делать в поезде нечего. И Русь вся - как на ладони: природа, люди, нравы. А в рюкзаке - Рильке. Рильке читать невозможно: слишком хорош. Читаешь у него одно стихотворение - пишешь свои два. Первый сборник Рильке я читала месяц (крохотный). Наткнулась на текст одной из "Дуинских элегий" и поняла, что откуда-то ее знаю. Будто даже учила (в прошлой жизни, потому что в этой Рильке читала впервые). Второй сборник буду читать, видимо, два.

Обо мне лучше всего скажет сценка из реальной жизни. Встретилась с другим преподавателем (учились вместе), зашли в библиотеку. Она: "Надо купить книжку по вязанию". Я: "Надо купить Рильке". Кому - что. И - кто.

Столько всего накопилось (в голове и в жизни), что режим "В самолете" как-то удобнее. Кто-то скажет: "Наверное, отупела, вот и замолчала". Или: "Сказать, наверное, нечего". Сказать - есть чего, но этого "чего" так много, что любой рассказ - капля из моря. Кто-то (последний в строю): "Драгоценная капля".

По комнате гуляет ветер - пламя высокой свечи дрожит. Будто до него долетает мое дыхание. Изо всех сил пытаюсь быть современной себе - не современной для других. Большинство на свечи молятся, я же на них читаю стихи. Знали бы первые, что это одно и то же.

Завтра ожидают люди, которых я не люблю.

Поцелуй словесный

Давно с воробьями не виделись. И где они все эти месяцы пропадали? Откуда вылезли, такие жирные, дородные и влюбленные? Как название этого пансиона? Я бы тоже там побывала. Наблюдаю за ними - визг, кипучая и всегда по делу деятельность, провод сомнамбулически качается - и понимаю, что вешу-то гораздо меньше, словно мысль ворует меня у собственного тела. Что осталось во мне после зимы? Глаза, стихи да кости. На костях побрякивают кольца. Глаза: распахнешь - дитя божье, сощуришь - дитя дьявольское. Стихи тоже где-то побрякивают. Только что сочиненные. В центре бессознательного - в слуховом окне души - во внутреннем голосе головы - на "бумаге" после прочтения вслух, то есть в горле - в другом человеке. От моего рта - вашему. Поцелуй словесный. И не чудо ли? Прочтет некий и, наверняка, решит, что наглоталась Ахматовой или Цветаевой (или еще пуще - обеими!) и давай дудеть в общую дуду, но - не читала, не захлебывалась, чтобы потом отплевываться своими. Если найдешь, откуда приходят стихи, передай Богу привет.

Та она - она и сейчас есть в этом мире, но уже совершенно иная, принадлежащая не мне и, тем более, не нам - любила во мне ребенка. Больного (временами психическое напряжение достигало пика и я билась в конвульсиях, мигрень могла не отпускать неделю, что я даже не могла спать - из-за боли). Блаженного (который что-то вещает, покачиваясь из стороны в сторону, а после не помнит и двух слов из сказанного). Гения (что не обсуждалось, и мне ласково было приказано молчать - ох!). Человека (так один другому говорит: "Ты выше меня"). Историю (так зрят в будущее). Это было невооруженным глазом видно - судьба. Даже сейчас - судьба. Спустя год. И судьбой останется - спустя жизнь. Два человека встретились и распознали друг в друге Бога. Опять говорю о Боге, но Бога не бывает много. Говоря "Бог", я подразумеваю образ божий - тот, что нам вручили еще до рождения, среди райских кущ и всеобщей любви. Тот, который не успели испортить социальные институты вкупе с несчастными родителями (так уж вышло, что на этой планете все родители - несчастны, особенно несчастны те, у кого дети - посланники небесные). Я любила в ней доброту, жертвенность и заботу, то есть то, к чему никогда не была и не буду способна. Забота стояла в ней функцией "по умолчанию". Читалась в лице. Каждый жест - забота. "Можешь одолжить ручку? - Конечно. Бери ее навсегда!" Забота - это отношение ангелов к миру. У доброты есть свои "подводные течения": конформизм, бесхребетность, скрытность ("не хочу обидеть того, кого люблю"), так что сама доброты избегаю. Жертвенность, равная героизму, и геройство как общий для них антоним. Наверное, именно жертвенности разрешено завидовать, ибо дается она избранным (таких еще меньше, чем гениев). Сжимается сердце от мысли, что, возможно, теперь вокруг нее те, кто перечисленного мною не замечает, а если уж заметил - чти.

Камю как-то сказал, что наше бытие было бы оправданным, если бы мы точно знали, что в жизни нашей будет хотя бы одна любовь. Одна - точно. И, уже от меня, не было бы этой оголтелой беготни (бега голого тела) в поисках счастья (потому что, Боже упаси, его может и не быть!) Это - счастье? А это? Что вы чувствуете, когда счастливы? Вдруг я счастлив не так, как нужно? Вдруг это счастье - лишь иллюзия счастья? Если я счастлив - сейчас, то буду платить за счастье - потом? Одна любовь - была. И счастье было - не счесть. Сейчас? Жидкая надежда на то, что повторится из той любви хоть что-нибудь. Например, любовь с моей стороны. Порой кажется, что мотор этот уже не завести.

Говорят, что стихи - мрачные. Какими могут быть стихи в России? Какими могут быть стихи у женщины, живущей в России - уточняю? Снег не покидает нашего двора. Сероватый, голубоватый, сизоватый - пейзаж с суффиксом "оват". И лица - грубоватые, одутловатые, глуповатые. Дешевая акварель. Спички промокли - любовь не зажигается. Мы синего неба не пили несколько месяцев. Откуда взяться красному сердцу?

Не тоскую по людям (так же, как не тоскуют по мне), но тоскую по слову. Благодарите творчество тех, кто заставляет вас остро воспринимать язык, на котором мы говорим. Благодарите тем же словом - острым, как лезвие бритвы. Кромсайте невежественность и беспечность. Кричите, пока в рот не попала земля.