Сиротство как блаженство

Я живой человек, не андроид, не засланный казачок с другой планеты, поэтому я, как и все, училась в школе. Я не вспоминаю это время с благоговением. Скорее, со светлой печалью. Надо было задуматься о том, как все пойдет, после того, как мы с бабушкой опоздали на 1-е сентября и пропустили часть «линейки». Помню, по дороге какая-то женщина совала мне в руку яблоко, а гладиолусы – в другой руке – тоже были чужими. Я чуралась толпы, этих детей, а на фотке вышла – единственная – с лицом «я вас всех ненавижу».

Я сидела на 1-й парте с девочкой Машей, и мама подтолкнула меня, сыча, познакомиться. Вот так я заводила дружбу – благодаря пинкам. Кстати, так я знакомилась ДАЖЕ в университете. Не было у меня потребности кинуться к человеку на грудь с обещанием вечной дружбы. Да и ко мне не кидались.

Из младшей школы я помню только отдельные кадры. Вот мама ругает за 4-ку (я была круглой отличницей). Вот меня ругают за срач в портфеле (потому что нашли там трехнедельную булку). Вот я ставлю мальчику подножку. Вот я беру портфель и с размаха бью мальчиков, которые обзываются. Вот я играю в хоккей палкой, а вместо шайбы – консервная банка (каток – канава у школы). Вот я стою в дверях класса и смотрю, как девочки прыгают возле нашей учительницы и завязывают ей бантики-косички, а я, восьмилетняя, думаю, что никогда до такого не опущусь. Вот мы прыгали с Машей через канавы, и она зацепила полные сапоги воды, и мы, две дурочки, садимся на пригорок их сушить. Вот я совершенно одна, мне скучно идти со школы домой, и я ломаю ветку ясеня и делаю себе самокат (по снегу). Вот я в одиночестве съезжаю на портфеле по ступеням магазина. Вот я бьюсь головой об дверь, потому что не могу выучить таблицу умножения на «9» (меня заперли в комнате). Вот мне угрожают сжечь все вещи, вот даже открывают створку печки и что-то бросают в пепел, а я реву и захлебываюсь, не могу связать и двух слов.

С 5-го класса у меня появились подруги, с которыми я училась и в техникуме – пошли туда всей толпой. Но это были не те подруги, с которыми чувствуешь родство. Таких подруг, к сожалению, у меня не было. Я была командиром класса, помогала классному руководителю, делала контрольные по немецкому сразу 2-ум вариантам (все мальчики списывали у меня). Смотрю на мальчиков с интересом, но они интересуются другими, а я для них просто друг. Мирюсь и с этим. Представляю, что меня на выпускном пригласят на танец, но никто не приглашает, я сижу одна, а напоследок у меня протыкают иголкой воздушный шарик. И я сижу, такая красивая, с разорванным шариком в руке, а в глазах стоят слезы.

Я давно пишу стихи, и они становятся моей отдушиной. Показываю учительнице литературы, но ничего в ответ не получаю, кроме пожимания плечами (до сих пор в шоке — как можно было ТАК, то есть никак, отреагировать???). Пишу и прозу – только она мне помогает ослабить то тотальное одиночество, которое чувствую с рождения, потому что там, в моих детских опусах, всегда много друзей. Настоящих. Не таких, как лучшая подруга, которая, когда приезжает ее брат, поддерживает его оскорбления в мою сторону. Но я все прощала, я очень ее любила. Она, не побоюсь этого слова, была моей первой любовью. Иначе я не могу объяснить, почему я прощала ей все раны, которые она регулярно – твердой рукой – мне наносила.

Из предметов я очень любила геометрию. Сначала ее не понимала (много пропускала из-за постоянных трагедий), а потом бабушка объяснила азы. Так и втянулась. Помню, как лежала в палате для смертельно больных детей (нам всем оставалось несколько месяцев) и читала учебник биологии (я читала там запоем, выпрашивала книжки у соседей по койкам) – улетел за пару дней. Терпеть не могла писать сочинения – любые ограничения вызывали у меня приступ гнева. Впрочем, мало что изменилось.

Самостоятельно стала изучать астрономию. Объясняла ее крохам, которые тянули меня во все стороны за футболку – так меня, школьницу, любили детишки с нашей улицы. Но в школе ни с кем особых знакомств не заводила. Я скорее наблюдала за всеми – что этих детей интересует, во что они играют, как проявляют симпатию. На любовный интерес в свою сторону вообще не рассчитывала – уже тогда я поняла, что мальчиков интересуют девочки другого склада: те, кто, например, хлопал глазками и просил купить леденец, кто бегал в коротких юбочках и громко визжал.

Но я не была оторвана от коллектива – ко мне относились хорошо. Как-никак отличница, остов класса. Мы вместе разыгрывали учителей, вместе шли к директору, играли в футбол пластиковой бутылкой или «царь горы». Любимое развлечение — кидаться пеналами или бросать монетки об школьную доску (они так прикольно отскакивают). Меня не травили, как это было на последних курсах филфака. Просто я была бедно одетой девочкой, у которой ножки и ручки тоньше лютика. У которой не было денег даже на еду (из-за того, что моя мама – мать-одиночка, организовали бесплатное питание). Но даже питание в школе не спасало – дома все равно были пьянки (я жила в доме с разбитыми окнами) и редкая закуска. Было так, что я жила и ела у подруги. В один из таких дней на моих глазах брат моей мамы покончил с собой, но это уже совсем другая история.

В техникум я пошла после 9-го. Там я – с подружками из школы - училась на бухгалтера. Именно тогда я поняла, что не хочу связать свою жизнь с экономикой. Я смотрела в окно и думала: «Неужели я до конца жизни буду считать эти цифры?» И обязательно потеряешь где-нибудь одну копейку и ищешь ее по всем проводкам, статьям…

Там я впервые вышла на сцену, играла в комических постановках, вела мероприятия и даже участвовала в драматических спектаклях. Естественно, это была не моя инициатива – меня каждый раз пинали (как было с дружбой). Отдушиной были уроки литературы, я писала огромные сочинения по творчеству классиков, а преподавательница качала головой и говорила: «Мне кажется, тебе надо идти на учителя русского языка и литературы…» Я даже помню, что ей ответила: «Глубоко сомневаюсь». А она засмеялась: «Это ж надо так сказать… ГЛУБОКО СОМНЕВАЮСЬ». Спустя годы я в этом техникуме буду на ее месте, преподавать русский и литературу. Она зрела в корень. А ведь даже директор крутил пальцем у виска: «Ты на филологический пошла? После экономического???»

Все эти 11 лет я искала взрослого человека, который заглянет в меня и скажет: «У тебя талант. Ты должна писать стихи, прозу. Литература – это не блажь, это серьезное занятие. А еще — тяжелый труд». Но так его и не нашла, даже на филфаке (представьте себе). Все время была одна, а любую симпатию в свою сторону воспринимала как шутку. Впрочем, характер остался тот же… Я очень странно отношусь к хорошим словам в свой адрес – настолько привыкла к плохим.

В моей тогдашней жизни было очень много горя, и я – дневником, творчеством – спасала себя от чувства брошенности и повсеместного непонимания. Тогда я поняла, что сиротство при живых родителях – бывает, что это блаженство на самом деле (как у Ахмадулиной — в стихе), а не трагедия вселенского масштаба. Дикий, одинокий, бьющийся носом о стены щенок, вот кто я. И я периодически возвращаюсь в эту покинутость всеми (особенно по ночам) — и чувствую, как перехватывает дыхание: от счастья.

Если не хочется жить

Небольшая история с моего аска. Ответ на вопрос, что делать, если не хочется жить.

Я тоже несколько раз хотела свести счеты с жизнью. Два раза точно. Причины всегда были: проблемная семья, которая никогда меня не понимала, нищета все эти 20 лет, перманентное одиночество даже в кругу "друзей", отсутствие поддержки в творчестве, невозможность вырваться из замкнутого круга. У меня была клиническая депрессия, но никто мне этого не сказал. Если что и говорили, так это: "Перестань ныть". Каждый раз я вытаскивала себя сама: первый раз - случайно, второй - специально.

Первый раз я решила уйти на Пасху (так совпало). Четвертый курс университета. Пишу предсмертную записку, где сообщаю, что устала жить, что я пыталась бороться, но не смогла (до сих пор ее храню, чтобы перечитывать). Мне казалось, что я ничего не могу. Ничего не умею в этой жизни. Зачем тогда жить?

Совершенно случайно (на самом деле это была помощь Вселенной) однокурсница бросает мне на стену композицию известной дум-метал-группы, от которой я впадаю в экстаз. Естественно, я прослушала все их песни. В голове начали возникать целые сюжеты - так я написала первый серьезный рассказ (хотя пишу с 6-ти лет, но все эти годы я не верила в себя). Первый, второй, третий. Так я - метафорическим языком - пересказывала свою боль. И выжила.

Хотя срывы все же были. Решила бросить универ, не готовилась к сессии (а потом сдавала по 3 экзамена в день, так вышло, что на "4" и "5"). Опять же, я нырнула в творчество. Писала тогда самый большой русскоязычный фанфик по сериалу. Начала без поддержки, знакомых в фэндоме не было, строчила для себя, не спала, не ела. Жила ТАМ. Мою работу оценили, и я, самый одинокий в мире человек, подружилась с людьми со всего СНГ. Впервые за 20 с лишним лет мое творчество поняли и полюбили. Это такое счастье!

Второй раз меня накрыло в мае прошлого года. Клиническая депрессия, вернулись панические атаки, обострилась социофобия. Я реально чувствовала, как у меня едет крыша. Близкие люди не отвернулись, но не понимали, что со мной происходит. Для них это была "типичная грусть" и "истерика".

Я крепко села на противотревожные препараты (они обязательны) и стала искать психотерапевта, но никто у меня не вызывал доверия, да и цены там заоблачные. Уже подумывала наведаться в клинику, узнала адрес.

Тогда я решила броситься под поезд. Сидела на платформе в 3 часа ночи, курила без перерыва. Никто меня не возвращал. Я была одна во Вселенной. Еще чуть-чуть, и меня размажет электричка, хрустнут кости, брызнет кровь.

Знаете, что меня остановило? В моей голове словно что-то щелкнуло. Я посмотрела на людей, бегущих по делам в это позднее время, и подумала, что после моей смерти ничего не изменится, поплачут и забудут. Все будут радоваться, а я - нет. Но я тоже хотела радоваться! Я же достойна счастья!

Причины депрессии всегда физиологические, просто этот процесс запускает что-то извне (триггер). И понеслась душа в рай (в прямом смысле). Помимо препаратов, которые смогут снизить тревогу и уменьшить аффектацию при психозе (это могут быть не только таблетки, но и успокоительные чаи), стоит самому заниматься практикой. На одной медицине не выплывешь. Если препараты - это плот, то ваша работа, направленная на изменение нейропроцессов - это лодка с веслами. Если вы чувствуете, что у вас нет сил, то знайте, тревога (страх) - самый большой пожиратель психической энергии. Избавившись от нее (причины могут крыться в гормонах и вообще здоровье - советую провериться), вы сможете делать не только повседневные дела (с радостью), но и что-то новое. И это не пустые слова, не цитаты из американского бестселлера, это выводы из моей вот уже годовой практики.

Нужно пустить нервные импульсы по новым нейронным связям. Привычка вырабатывается 21 день. Если 21 день думать, что жизнь говно, начнешь верить в это и жизнь действительно станет хуже некуда. Если 21 день думать, что "не такой уж я плохой человек, новый день - повод для радости, у меня куча возможностей", то постепенно, не сразу, в мозгу образуются новые "магистрали", которые будут расти, если питать их новыми впечатлениями: радость от весны (после долгой зимы), от общения с животными, от небольшого успеха на кухне, от удачной стрижки и проч. Не делать акцент на неудачах - они всегда будут. А перепрошить мозг на счастье. Стать самому "источником света". Радовать, веселить - других. Помогать (не потому что надо, а по велению души). Понять, что все - друзья, покинувшие тебя; семья, тебя не любящая; безразличные преподаватели - ошибались в тебе. Ты очень хороший человек. Добрый, веселый, сильный. Все у тебя получится. Вопреки несчастному прошлому!

Ты всегда будешь один, прими это как данность, поэтому будь себе другом. Другого у тебя не будет. Так что стоит пожалеть и полюбить (никто до тебя не жалел и не любил это!) свои не очень густые волосы, не очень прямые ноги и зубы, жирок на животике, узловатые пальцы, рукожопость, педантизм, лень-ленище и все остальные внешние и внутренние составляющие.

Сейчас я учусь общаться с душой. Я всегда слушала разум, ставила его во главу угла. Интеллект заглушал все, диктовал, что надо делать. Но чего-то не хватало. Я ожесточилась, стала бессердечной (о чем долгое время мечтала). Не было счастья. Знаете, какого? Счастья из детства. Когда ты смотришь на красивейший закат и хочешь кричать - от восторга. Когда упиваешься звездами. Хохочешь, потому что кошка залезла под одеяло и щекочет тебя. Рыдаешь в три ручья, потому что сочувствуешь всему миру (но это такое счастье - быть вместе).

Я не медитирую (терпения не хватает). Просто думаю о хорошем. На каждый вопрос сначала слушаю ответ души. Но и о теле не забываю - фитнес тоже присутствует. Не критикую себя (и не даю себя критиковать другим), не виню, не бичую. Исключительно хвалю. И да, я все еще в пути. Разрушаю старые нейронные связи, создаю новые путем позитивных впечатлений. Это практика, это серьезный труд. Но я наконец-то поверила в себя.

Помимо этого, мне очень помогла психология Михаила Лабковского и Вероники Степановой, книги Майкла Ньютона, Нила Доналда Уолша, Джона Кехо и Джо Диспензы.

Мой аск: здесь

О дружбе, которая всегда в кавычках

«Со мной никто не хочет дружить!

А потом я спрашиваю себя, хочу ли я,

чтобы эти люди дружили со мной.

И понимаю, что нет, не хочу.

Они не понимают меня.

И никогда не поймут».

© "Жара" (22 глава)

«Кровь моя холодна.

Холод ее лютей

Земли, промерзшей до дна.

Я не люблю людей».

© Иосиф Бродский "Натюрморт"

Когда компания терпит (смиряется, по-христиански прощает) дурость одного из ее участников, тем самым пестуя ее, я открыто говорю, что это - дурость и что, по крайней мере, мне слышать это неприятно. Все, конечно, же не за меня, потому что ТАКОЙ ВОТ ОН ЧЕЛОВЕК, ЧЕГО ТЫ ЗАВЕЛАСЬ. Я всей душой ненавижу эти взгляды, говорящие: "Сядь", "Замолчи", "Остынь". Может, вы и лучшие друзья, но я ни с кем клятву на крови не произносила. Я много требую от себя, а от вас, граждане люди, я хотела бы лишь малую часть - уважения других. Уважение - это не когда ты жалуешься на то, что выбрал сам, раз, два, двадцать два раза подряд. Уважение - это спросить себя: "Приятно ли будет другим, когда я завоняю?". Неприятно - многим, но они молчат - в силу воспитания и этикета (ебаных). Промолчать - значит попустительствовать неуважению. Промолчать - значит согласиться со всем, что на тебя льется. Молчание - это не про любовь.

Неприятно больше всего то, что я, как и тысячи случаев назад, остаюсь в такой ситуации одна: три пары глаз смотрят на меня с осуждением. Человек, который мог хотя бы выбрать нейтральную сторону, осуждает меня за то, что я «обидела» его лучшего друга. Следовательно, он выбирает не меня (и не "мир во всем мире"), а друга. Когда-то я написала: "Порой на фразу "Я выбираю не вас!" нужно развести руками и пойти пить кофе".

Наверное, я просто не люблю людей (и общество как категорию). Я много лет потратила, чтобы понять их и принять, но тщетно. Они продолжают - образно - срать под дверь (не все, конечно, но избранные специально жрут побольше). Я не буду лицемерить и строить из себя христианина. Хотела любить, но не смогла.

Хороших людей много, мне они попадаются нечасто. Я всего лишь не хочу врать себе. Бывает так, что человек ни с кем не сходится и уходит жить в тайгу, строит себе там избушку. И ему комфортно. Но мало кто думает о предыстории. Сначала человек скитается по свету, ищет, с кем ему можно будет поговорить и, если сойдутся звезды, начать строить дружбу. Но звезды не сходятся. Более того, темы, интересные скитальцу, многим не то чтобы неизвестны - сложны (читать "скучны"). И тогда жизнь его превращается в разговор с самим собой.

И нет, это не жалоба. И не возвышение себя за счет других. Это - признание себе в том, что любовь к людям (в христианском понимании) мне - как дереву из другого, пусть это самый хилый и невзрачный сад из всех, сада - не прививается. Как и нормы морали. Как и следование авторитетам. Психологический тест называет это "противопоставление своих установок этико-моральным устоям", "криминальная направленность" и "разрушение всех связей с миром". Отличный аферист и мошенник.

И еще, я так устала от осуждений. Я, взрослая тетя, не могу смириться с тем, что даже близкие люди, которых ты, поборов в себе крайнюю мизантропию, всей душой любишь, считают, что ты - в чем-то - плохая. Я знаю, что я, в основном, хороший человек, с некоторыми недостатками (точнее, характеристиками, избавившись от которых, я бы зажила припеваючи). И как же меня расстраивает тот факт, что я - такая, человек-компликейдед - не могу найти полного приятия. Остается только думать (с болью), что все эти люди меня на самом деле не знают. Стороннее мнение - это фотография тени: на 2% - правда, на 98% - фантазия. 

Боже, когда мне уже будет насрать!

"ich kann nicht anders"

Чем дольше живу на планете Земля, тем все больше убеждаюсь в том, что эффективнее всего молчать, потому что любое сказанное тобой слово однажды - через неделю-месяц-год и тридцать восьмые руки (=губы) - будет использовано против тебя. Иным словом, доверять нельзя никому. Или так - доверяй, но не удивляйся, что в какой-то момент - возможно, самый неподходящий - тебя пригвоздят к картонке иглой с красным шариком на конце - как бабочку, будь ты даже драная капустница. Или мотыль (то я), в свет (=любовь) мордой тыкающийся и усы себе каждый раз поджигающий. Жаждущий любить и быть любимым. Дурак!

Очень, очень и очень хочется никогда больше не плакать. Обрасти коростой, поверх нацепить кольчугу и доспехи (в слезах по бессонным ночам плетенные-кованные), а левую часть груди закрыть несколькими слоями вольфрама, потому что это самый твердый металл в мире. И пусть в этой броне будет трудно передвигаться, пусть я вообще стоять на месте буду ("Hier stehe ich — ich kann nicht anders"), но ничего не закаплет из зеленого глаза. Просто - ну сколько можно!

Слишком много (по сравнению с великими мира сего - слишком мало) знаю, слишком много чувствую. И думаю - слишком много. То моя главная беда.

Иногда я ловлю себя на диком желании стать тупой. Точнее, тупенькой - это разные вещи. С тупенькой и спроса нет. "А, да она тупенькая! Что с нее взять!" - скажут и сочувствующее в спину посмотрят, подумав: "Но милая все ж!" Цокала бы каблучками, на спину сумочку (крохотную-крохотную, но без собачки - я же тупенькая, могу и убить ненароком) закидывала, не знала бы ни о структурно-осевой психологии ("ой, длинно-то как, структурно... чиво?"), ни о метафизике Тютчева ("а, физика у нас в школе была!"). Не работала бы, не знала бы цветов ни медицинской, ни трудовой книжки, да и любой книжки - вообще. Просто бы жила. Хлопала ресницами. Рассматривала ноготочки, на которых лак треснул - опять в салон записываться. Не копалась бы в себе долгими осенними вечерами, а если бы и копалась в чем, так только в крохотной сумочке или огромной косметичке - в поисках помады "колор руж". Читала бы модные журналы и на первом абзаце засыпала бы, потому что перечитывать одну и ту же строчку по десять раз - тот еще труд.

Любимого встречала бы не с борщом, а исключительно собой - красивой, надушенной новыми духами. Борща бы он не просил - знает же, что не приготовит, кухню спалит, поэтому лучше в ресторан или на дом взять. Отношения с ней выяснять невозможно - уставится влажными глазами и как начнет моргать, аж укачает! Да и что выяснять? Деньги тратит, долг супружеский исполняет. Что еще? О высоком он с другими женщинами поговорит - с незамужними, продвинутыми, у которых даже пепел изысканно с сигареты (тоже изысканной) падает. С лесбиянками, в общем. О низком - с мужиками. А с ней?

- Купила что-нибудь?

- Да, любимый. Сейчас покажу.

Принесет, покажет, станет ждать похвалы, как это делают дети. Похвалит, потреплет по мягкой щечке: "Умница моя". Ну, может, соврет. Но в своем деле (тратить и покупать) ей действительно соперников нет, так что... 

Лягут они, супружеский долг выполнят, обнимутся и уснут. И ни тарелок тебе разбитых (прабабушкиных, с синим узорчиком), ни криков: "Мне так больно! Так больно! Я хочу умереть!" Ни рук - заломанных, ни голосов - сломанных. Тихо и мирно. МЕРНО. КА-МЕРНО. СО-КА-МЕРНО.

А я - как родилась одинокой (оставленной матерью на руки ее матери), так одинокой и помру (именно "помру"). А посередине - одинокая, без любви ко мне, жизнь.

Чемоданы

Странное чувство, когда одновременно испытываешь (но скорее - тебя) счастье (в одном) и несчастье (в другом). Жива и мертва, как в одном из моих снов. Ходишь живее всех живых, но тебя похоронили. И так страшно смотреть на свою могилу... И не знаешь, как дальше жить. И надо ли, если познал - смерть? Начинаешь чуточку понимать Бога. Который чувствует всё, что есть. В такие моменты проникаешь в суть вещей. Но слово, сказанное об этом, будет ложью.

От рыданий удерживает радость приюта. Я живу даже не для любви (ни от меня, ни ко мне - любовь меня ВСЕГДА ранит, хотя НЕ ДОЛЖНА), а ради стихов и прозы, которые пишу (те меня, наоборот, СПАСАЮТ). Единственный смысл моего бытия. Сколько буду от них (ОТ СЕБЯ) отворачиваться - столько же раз повернусь (И ВЕРНУСЬ). В отношении с людьми я всегда лагаю. Но в отношении с текстом - практически никогда. У меня даже под сильным градусом стихи талантливыми выходят. И со словами всегда интереснее, чем с людьми. Поэтому я писатель, у которого нет друзей.

Следить за логикой фразы или фраз в одном абзаце - наслаждение, доступное немногим. Сверхфразовое единство, которое зачастую совпадает с абзацем, я воспринимаю не так, как остальные. Я вижу его как полотно, где нити - фразы/мысли - связаны различными, порой едва уловимыми, средствами (это как раз и изучает филологический анализ, но он, наверное, у меня в крови). Некоторые единства - целые музыкальные произведения, гимны человеческой логике. И я говорю сейчас только о прозе. Почитайте прозу Цветаевой - все сразу станет ясно.

Когда отношения с людьми рушатся, я убегаю в текст (не хочется писать "процесс творчества" - слишком "демос"). Сегодня в электричке около часа я посвятила написанию статьи о процессе создания конкретного стихотворения (и это только о первом четверостишии из пяти). Не потому, что была на подъеме и хотела поведать миру очередную истину, а потому что разругалась с незнакомцем, считающим, что детские кресла имеют преимущества перед дамскими сумками. По сути, он сказал: "У меня ребенок, поэтому мне все ДОЛЖНЫ уступать и улыбаться". Давно я так не язвила в ответ. Алло, если ты родил, Вселенная вокруг тебя не крутится! Нет закона, по которому я ОБЯЗАНА освободить место для твоего кресла или чемодана. Я решаю САМА. Помимо этого, вчера я услышала о себе череду неприятных вещей. И предположение, что стих, написанный мной, может быть поспешным. В общем, сидела я, свободная и злая, и победоносно писала текст об искусстве. И казалось мне (и сейчас кажется), что между обществом и мной бездна.

Я ничего от общества не требую. Прошу лишь не лезть ко мне со своими чемоданами.

Как я могла в себе сомневаться? Как я могла отвернуться от себя (и смотреть в лица - другим)? Столько времени потрачено на тех, кто забыли, как меня зовут! Не всем в 27 лет приходит мудрость Мэрил Стрип в 60. Но я все же могу себя оправдать. Я билась с непониманием не один год и устала. Может же человек, даже если он Поэт, устать? Хотя ту мою деятельность нельзя полностью назвать борьбой. Это было еще и строительство стены - защиты от "демоса". Заявление: "Я не с вами". Сколько раз мне приходилось отходить в сторону, чтобы меня не смешивали в филистерский водоворот! Я буквально огрызалась: "Не смешивайте меня, мой талант, с ЭТИМ". И всех прорывало: "Да какой ты талант?" До чего в России возведено в культ самоумаление (потому что говорить о себе хорошо - НЕПРИЛИЧНО). Знаете, что действительно НЕПРИЛИЧНО? Ставка зарплаты учителя 5000 рублей!

Я просто ОБЯЗАНА себя любить. Не потому, что это нормально (во всем мире, но только не в России, опять же). А потому, что иначе не выживу как творческая единица. Пусть это будет пахнуть высокомерием, пусть я прослыву мизантропом и снобом (здоровый снобизм никогда не помешает), но не дам себя (и свое творческое "эго") унизить и растоптать.

У смерти в гостях

Хочешь избавиться от страха смерти?

Протяни ей руку, посади за стол,

выслушай, с чем пришла.

Один раз за все лечение от воспаления лёгких (неделя) я спала в палате одна, без старух. Лежу я у правой стены и смотрю, как свет из коридора падает на противоположные, пустые, кровати. В шесть утра придёт моя тётя (работала в больнице), сделает укол. В восемь надо будет сдать кровь, встать в очередь на давление. Выпить чай, отказаться от каши. Смотреть, как на воле отец строит ледяную горку для сына. Вытягивать шею, чтобы разглядеть дорогу, ведущую домой. Вспомнить, как сжимается каждый раз сердце, когда укол делает именно тетя. Не зовет в дальний кабинет. Не кричит. Не делает укол стоя, после чего ты даже ходить не можешь. А прокрадется в палату, как мышка, ласково попросит повернуться. И повеет от нее детством. Новым годом, когда дом был полон детей. Она будила меня тогда, легонько ущипнув за нос. Дядя был жив. С двоюродной сестрой мы были почти как родные. Сейчас мы не общаемся. Дяди нет. И тетя умерла. И дети, те самые, из Нового года, разбежались, позабыв имена друг друга. А тогда казалось, что сказка будет длиться вечно.

И, конечно, плакать, плакать, плакать. От того, что родители не рядом. От того, что утром заселят очередную старуху. От того, что в детстве снежную горку я строила сама, потому что отца у меня не было. И друзей нет, а значит, не придёт никто. Но приходит Она. Преодолев социофобию и расстояние, Она приезжает и находит меня в совсем незнакомом ей городе. Накануне я специально нарисовала для нее карту, раскрасила разными цветами, чтобы было понятно, что и где. Кажется, Она приносит пакет с фруктами. Мы сидим в приемном покое. После я встаю и смотрю в окно, за которым по кустам барбариса прыгают толстые снегири - лакомятся заледеневшими ягодами.

В последней палате лежит полоумный старик. Все ждут, когда он умрет. У него нет ни документов, ни родственников. По коридору ходят медсестры и санитарки, переговариваются, что его не возьмут в дом престарелых без документов и что, возможно, дети есть, только им до старика дела нет. И так каждый день. Днем его выкатывают в коридор на коляске. По ночам он выкрикивает разные слова в одной и той же интонации - звательной. Повторяет каждое слово по нескольку раз. Говорят еще, что спит он на деревянном щите. В палату не заглядываю, чтобы убедиться - страшно. В конце моего лечения он перестал кричать. И как-то все вздохнули с облегчением - умер. Стали говорить о другом.

Больница - это мост между жизнью и смертью. Однажды мне приснился сон, как я лежу на больничной кровати, и разные незнакомые люди приходят, ложатся на соседние, а после, через какое-то время исчезают. Испаряются. Уходят в Свет. Сколько людей зашли в эти двери и больше не вышли! У меня до сих пор перед глазами рука, свисающая из-под простыни в реанимации. Девушка, на тот момент младше меня, попала в аварию и была на искусственной вентиляции легких. Я смотрела на тонкие, как у пианистки, почти безжизненные пальцы и недоумевала: на ее месте могла быть я. Если бы посмотрела вверх, на лицо с трубками, то скорее всего упала бы без чувств. В реанимации работала моя бабушка - санитаркой, и я часто заходила к ней по каким-нибудь делам, поэтому видеть приходилось многое. Не знаю, выжила ли та девушка. Надеюсь, что да, хотя внутренний голос говорит, что нет.

На последних похоронах в нашей семье я удивлялась бессмысленности церемонии. Когда все рыдали возле тела, целовали его, причитали, убивались, я смотрела на большого зелено-золотого жука, кружащего над толпой, и думала, что это душа прилетела посмотреть на родных, где никто никого не любил. После, в церкви был обряд отпевания. Гроб поставили почти на пол. Батюшка читал молитвы, по обе стороны стояли хныкающие родственники. Я смотрю на тело, и глаза подтверждают, что оно - есть. Но душа не согласна. Она-то знает, что гроб - пустой. Я стою и не понимаю, как объединить эти два чувства, как не показаться конченым циником, радуясь, что душа освободилась от грузной и больной оболочки. Возле песчаного холмика все снова зарыдали. Гладили крест, землю, разговаривали с умершей. Они неосознанно думали, что она все еще привязана к телу. И лишь я считала, что здесь, среди слез и нелюбви, ей делать нечего. Прилетела - жуком - и улетела еще до того, как загорятся свечи.

Когда мне поставили смертельный диагноз и дали жить три месяца, о чем знали, конечно, только родители, я лежала в полуподвальном помещении, темном боксе, где на улицу вело одно окно и то с рифленым стеклом. Температура была около сорока, периодически ее снижали до тридцати восьми, но я все равно часто валялась в бреду. В одну из таких бредовых ночей в палату заглянула санитарка. Посещения были запрещены, и я редко видела людей, разве что медсестер из окна, выходящего в коридор. Жадно наблюдала за всем, что там происходило, чтобы совсем не одичать, и стала свидетелем побега бездомных детей через окно - видела в зеркале. Может быть, это был вечер, а не ночь и санитарка пришла убирать палату, но я вцепилась в ее халат и стала высказывать всю свою крохотную, десятилетнюю жизнь. Халат ее был потрепанный, местами в дырках, грязно-бордового цвета. Женщина показалась мне такой доброй, светлой и родной, что я говорила, наверное, около часа. Не помню, убиралась ли она. Помню ее фигуру и пышные волосы в свете из помещения, бывшего у бокса "предбанником". Знаете, человек в бреду реальность воспринимает выборочно. Она выслушала меня, успокоила, поддержала. Говорила что-то, но мало. Главное, что после нее осталось огромное чувство родства. С родителями такого родства не было, как с ней. За все время лечения, а это не одна неделя, я больше ее не видела. Не буду использовать громкие слова, что это мог быть мой ангел-хранитель, и скромно предположу, что меня навестил человек с подачи самого Бога. Есть такие люди - которые светятся. Уже выздоровев и спустя много лет, я ехала на маршрутке и увидела на остановке женщину в черном с рыжей, как солнце, шевелюрой. Внешне в ней не было ничего особенного, но она светилась внутренним светом. Я смотрела на нее все время, пока наша маршрутка не повернула за угол. Зачем она промелькнула в моей жизни и, видимо, навсегда засела в моей памяти?

Щепа

Имеет ли право любимый и любящий (одновременно) человек чувствовать одиночество? Не считается ли пороком наличие у него претензии? Хотя никакой претензии здесь нет, а есть страх: «Нормален ли я? Чего же мне все-таки не хватает? А может, я, упаси Господь, зажрался?» Не может же он откреститься от того, что физические километры внезапно превратились в ментальные! Двести-триста ментальных километров отделяют тебя и человека, который занимает важное положение в твоей жизни. Что-то происходит не то. Или происходит что-то совсем иное.

«Каждый умирает незнакомцем», - написал Камю. Камю любимый, во-первых, я не хочу умирать. И не умру. Душа в заветной лире... И тем более не хочу умирать, а в моем случае — жить, незнакомцем. Жить — и только — знакомцем. Очень хорошим знакомым, особенно любимому человеку. Чтобы не осталось темных пятен. Чтоб никакого нравственного туберкулеза — на рентгеновском снимке сердца. Карты — на стол! И больничную.

Я люблю тебя. Я так люблю тебя. Но это не мешает мне обнаружить в душе своей диалог без ответа. Диалог, который я спланировала сотворить с тобой, но — то ли луна еще не полная, то ли выпало недостаточно снега. Наверное, желание создать с любимым человеком единый организм — естественное желание. Нет ничего постыдного в том, чтобы искать себя вне себя. И ждать слияния: слез, рук, мыслей. Искать земное подобие Рая.

Никто не ожидает от меня с придыханием — слов. А между тем, их стоило бы потребовать. Как требуют у других любовь: «Я такой хороший. Люби меня!» Ремарк — у Дитрих. Человек — у Бога.

Услышь меня, Бог,

Слепого, глухого, немого.

Услышь меня, Бог!

Услышь хотя бы немного!

Пойми меня, Бог,

Ведь кто-то убил Ван Гога!

Сам он не смог!

Может, рукою Бога?

Узри меня, Бог!

Мне быть на Земле недолго.

Пусть я так плох,

Узри же другого Бога!

Еще немного и одиночество вместе с последней звездой разобьется о студеный пол моего дома. Осколки воткнутся в живот и ступни. Еще часа четыре.

А пока я — отщепенец. Нравственная и культурная щепа. Можно представить, что меня несет в центр мирового океана. Или как течет с проблеском звезд смола. И чужая вдруг рука берет спичку и подносит к моей голове.

Сердце, которое болит

Забыла, что все мы в этой жизни одиноки. А не стоило. Будь ты самым любимым человеком в мире, с толпой родственников и возлюбленных - все равно со своими страхами ты останешься один на один. Например, в час холодной ноябрьской ночи.

Никто не поймет твоего стихотворения. Никто не посмотрит в твое прошлое - твоими глазами. Никто не просидит с тобой это тяжелое время, держа тебя за руки и шепча: "Не бойся. Я с тобой". Люди - это только люди. Люди - и только.

Паническую атаку перепахивать тебе одному. Как и считать часы до распиливающего тьму рассвета. Вглядываться в потолок вы не будете - вдвоем. Просто у другого и потолок тоже - свой.

Никакими заслугами ты не заставишь человека присоединиться к решению твоих проблем. Он этого страшится. Он этого бежит. Великодушие падает ниц перед "у меня много дел" и "я очень хочу спать". И да, "извини". Что ж, и я тоже хотела когда-то спать. Было дело.

И коль полюбят тебя какие-нибудь люди и не один человек даже, то будут любить тебя в них, в голове их, а не автономного, с ручками и ножками и вечно болящим сердцем. Чтобы знали те, что сердце твое боляще, тебе ежесекундно стоило бы напоминать им: "Сердце болит. Болит сердце. Сердце, которое болит". А это им - скучно. Возможно, им не доводилось носить с собой столько боли и неосторожно сказанное слово не отзывалась в них камнепадом чувств. Возможно, и не доведется. И лишь ты пронесешься красным хвостом средь черного в дырах неба.

Амниотически

С собой дружи, дружи всегда с собою,
Ведь идиотам весело идти.


Как же удобно - не зацикливаться на гендерной принадлежности. Сегодня ты женщина, а завтра - мужчина. Тебе даже в одежде не надо ничего не менять, просто выбираешь линию поведения, с которой чувствуешь себя в данную секунду комфортно. Автоматически отпадает усиливающий базальную тревогу вопрос "а что подумают люди?" - люди не знают, кто ты есть. И, стоит смириться, не узнают никогда. Пару-тройку раз за жизнь - и это еще по-хорошему - ты будешь выбирать из толпы "своих" и открывать им себя практически насильно. То называется любовью. Сегодня на педсовете начальница сетовала, что у преподавателя не открываются отчетные документы: "Мы всей администрацией пытались открыть". Он: "Да я сам пытался! Открыл только один!" Я поворачиваюсь к психологу: "Да это не документы - это банки консервов". Как я не засмеялась в голос над этим абсурдом, не знаю, но потеха была знатная. В тему "открытия себя насильно". Шутки - это только звон ключа в замочной скважине. Не поворот даже - звон. Наверное, я слишком много внимания уделяю отдельному слову. Да, слово выше человека, который его произносит. Слово, в отличие от него, священно и состоит из букв алфавита, за которым в русском языке читается молитва. Что читается за представителем современности? Боюсь начать искать ответ - перестану вести искренние контакты вообще.

Одиночество - прекрасно. Не понимаю, зачем из отсутствия рядом людей и понимания делать трагедию. Было бы хуже, если бы рядом были люди и они вас не понимали. Хотя вопрос - существуют ли для человека люди, которые его не понимают? Смешиваются ведь все в безликое полотно, которое где-то там, чуждое и из другого мира. Да простит меня Камю за безграничную любовь к нему, но как он точно заметил: "Люди разучились любить. Судьба человечества волнует их больше, чем судьбы отдельных личностей". Кого я люблю больше - человечество или человека? И люблю ли? Если бы мне пришлось выбирать, а в творчестве как раз и приходится делать выбор, я бы встала на сторону отдельного человека. Литература о человечестве сейчас очень популярна: утопии и фантастика моют друг другу руки. Человек с его несчастьем остается в реальности, и нет даже того, кто напишет о нем, а если напишет, то человек каким-то и не слишком несчастным выходит, поэтому и не живым, картонным. Россия - страна рыдающих людей. Писать о счастье у нас не этично.

Сообщество протыкает пузырь, в котором ты вращаешься эмбрионом. Амниотическая атмосфера нарушена. Живительная жидкость, обеспечивающая связь между тобой и архаикой, вытекла на землю и высохла. Счастливы те, кто никогда не любил. Они плавают в первичном бульоне, не зная, что такое полет, а ведь полет всегда заканчивается падением. Ты, пусть и с крыльями за плечами, сидишь на берегу моря с пуповиной в руке. Тебя в очередной раз вырастили, а после бросили. Налетавшись до тошноты, человек заново учится ходить - по жизни надо будет бегать на большие расстояния. Вот что стоит петь новорожденному, сосущему грудь.

Встретимся на вершине

На вершине моей

листья лавра жгут.

На вершине моей

нас много.

За этот вечер я повзрослела/постарела лет на десять. Люди, с которыми был какой-никакой контакт, оставили меня. Они могут оставить тебя даже тогда, когда находятся рядом, пишут и даже интересуются положением твоих дел. Главное - распознать. Просто в одну секунду (таким секундам нужно памятник ставить) ты понимаешь, что они (два-три человека) не знают тебя, раз, и не хотят знать, два. Наверное, второе хуже первого - отсутствие желания смотреть вглубь, рыться в человеке, как в "секонд-хенде": вещи не первой свежести, но по тем меркам дорогие, да и постирать можно - будут как новенькие. И ничто не изменится. Никто не изменится. Не знаю, может, таким образом, раз за разом, жизнь доказывает, что одиночество будет с тобой всюду, что это не отсутствие людей рядом, а чувство, что тебя не любят. Не любят той самой любовью, которая "взрыв, дым, огонь". Сначала чувство, а после и знание - находишь этому череду доказательств. Если это любовь, то любвеподобная жижа, похожая на лужу, которая растекается, становится все мутнее и мелеет. Не океан, ревущий в шторм. Дружба также лишается крыльев: обида за обидой, "слишком разные", "я не понимаю тебя". Не полет над облаками. Зачем отбирать друг у друга драгоценное время? Возможно, за углом каждого ждет более счастливая судьба - выбранная не тобой в порыве отчаянья, а Богом. Ненужность - в любви, безразличие - в дружбе, апатия - в работе. Что касается работы, девиз "Всем на всех насрать!" работает безотказно. Как давно я не встречала горящих в разговоре глаз! Ощущение, что ты, пусть одинокая и больная, тащишь на себе деятельность целого учреждения. Конечно, это не так на самом деле, но ощущение такое - одна бегаешь, что-то ищешь, пытаешься заглянуть в каждого, с кем доводится общаться. Понимаешь, что если и ты опустишь руки, сфере вашей конец - душа из работы уйдет, а тут хотя бы мнется у двери. Я могла бы без остановки ныть, что мне одиноко, что я устала и не хочу шагать вперед, но не буду: я останусь одним из представителей человечества, кто жаждет познавать, до финала.

Меня часто превращали в персонаж. Превращают до сих пор. Может, я сама отчасти помогла - с усердием строила свой образ. И это сыграло со мной злую шутку. С персонажем не дружат. Его не хотят целовать. Взять за руку в реальности - что за чушь! Он же книжный герой! Человек лучше понаблюдает издали, а если и решится, то на робкий вопрос или несколько писем. Реальность - не то, что от меня хотят. Иным словом, я полностью потеряла свою плоть. Были святые при жизни? Будут. И икону с ликом напишут, и молитва мне будет содержать слова: "Никто ее не желал телом своим, персты человека не касались чресел ее". Икона "Нежеланная". Будут мне поклоняться все те, кому надоело людское внимание. Абсурд не во мне, а в факте, что люди уже открыто заявляют: "Ты прекрасна во всех отношениях, идеальная, поэтому и не нужна никому". Иметь приятное (не буду вдаваться в подробности) тело и не найти ничью любовь к нему. Хотя бы к нему. Черт с душой! Ловлю себя на кратких приступах желания - лишь тогда понимаю, что то, что желание испытывает, еще не залито бетоном из-за бесполезности, а все к этому идет. Давайте не будем знать душ друг друга, но познаем хотя бы тела, пока их не тронули первые морщины!

Анализируя себя, ты распадаешься на части: тело, душа, личность (харизма), профессия, талант и прочие. Лучше б целой сидела - ни одна из частей не нужна миру. С телом мы уже разобрались. Душа слишком светла - надо бы погрязнее, а то глаза слепит. Харизма полна огней и пряностей - от корицы хоть нос зажимай, да и от фейерверков голова раскалывается. Профессия - вот уж где непонимание, другим словом, "дура, что ли?" Талант - каких свет не видывал, не видывал, не видывал и так и не увидел. Бывает, что усталость доходит до истерического хохота, с чем я знакома не понаслышке. Тут одиночество до истерического хохота дошло, причем оно вобрало в себя не только личную разновидность, но и разновидность профессиональную. Эдакий подарок при покупке. Любовь - это великая случайность, но я еще бы добавила, что вероятность ее появления - та, с которой ты, с завязанными глазами, стреляешь в глаз белки, прыгающей на плече у Бога. Это даже не лотерея. Это хуже. Что хуже? Выиграть в покер слепому? Точно - выиграть в покер слепому, у которого нет рук.

Брать силы негде. Разве что, вырабатывать электричество из истерического смеха, который более-менее постоянен. Впереди столько дел, а глаза у всех - пустые. Ладно, не давайте мне руку помощи, не надо, просто посмотрите на меня взглядом, в котором синим пламенем горят былые проблемы. Не любите меня, но любите другого, только обязательно сильно и без обмана. Не дружите со мной, но попробуйте построить крепкую дружбу с тем, о ком вы сначала подумали: "Ну и лох!" Помогите не мне - старушке, которая боится перейти оживленную трассу. Возьмите домой котенка, назовите моим именем и давайте ему регулярно ласку и поесть. И мы узнаем, что такое любовь. Выживем вместе, вместе не будучи.

На дне Москвы-реки

Пять месяцев, как я одна, и до сих пор не знаю, как жить без твердой уверенности, что тебя любят. Безусловно, это была эпоха (которую не выкинешь из головы), и второй такой эпохи не будет. Если и случится что-нибудь, то уже на краю Золотого века, костер разгорится не на свежих дровах, а на старом, успевшем промокнуть пепелище. Дожди одиночества вымыли из моей души все золотые самородки, оставив умирать ее, пустую и бесполезную, на песке, по которому по ночам стучит волнами звездный океан. Я тихонько доживаю свой век. Хожу по улицам неузнаваемой. В окно смотрю белым лицом. Пишу то, что даже более одиноко, чем я. Дела (сегодня я провела целый день у плиты, и буквально не хватало рук) лишь на время дают забыть о том, что там, за пределами быта, ничего нет: любви нет, а значит, нет ничего. Люди отвечают: "Прости, у меня дела. Спишемся завтра" и исчезают на две недели, минимум. Но чаще всего не пишут вообще. А ведь хочется стать частью чьего-нибудь дела, чтобы человек, упоминая "важные дела", умел в виду меня - встречу, любовь и жизнь до самой смерти. И чтобы мои дела обязательно включали любовь, будь то просто телефонный звонок, дабы услышать голос, по которому успеешь соскучиться. Ложь, полученная от общества, уже достигла такой точки, после которой слова теряют смысл. Отныне в них нет правды. Если раньше любовь была полна иллюзий, то сейчас это истина, умноженная на светлый разум. Так уж вышло, что люди, которые были мне дороги, ставили свою ложь выше меня и я, до большого стыда глупая, верила, что любят меня безгрешные. Эти ангелы, собравшись в толпу, утопили меня в Москве-реке.

Чувствую себя великаном, которому поручают таскать ящики с фруктами, а меж тем, он бы мог сдвигать горы, крошить гранит одной левой и помогать людям преодолевать большие расстояния. Нет, великан, таскай ящики. Трать свою жизнь на перенос гнилых фруктов, которые никто не купит, разве что старушка, у которой в кошельке пара монет. Старушка поднимает глаза и щурится: "А откуда это у вас такой работник? У него же голова в крышу склада упирается!" Великан с радостью посадил бы ее к себе на плечи и унес в южные страны, где та бы сама смогла набрать и персиков, и апельсинов, только слышит за спиной "Ты чего задумался? Нечего ворон считать! Ящики таскай!" и вновь с понурой головой идет к горе затхлой радости.

К слову, я не могу писать, как пишут все, по одной причине - на них я не похожа. Да и слишком много текстов, в которых нет никакой художественной ценности. Представляете, даже нытье может быть прекрасным, с парой точных фраз и живых образов. Возможно, это моя эмоциональная закрытость. Открытость, которую захлопнули. Или болезнь - та, что превращает серую дурь в разноцветную придурь. В любом случае я всегда не та, которой являюсь внутри. На истинную и единственную же засматривается толстый сом.

Ухо-ди

Ответы с ASK.FM:

Всё начинается с любви?

С любви начинаются вопросы "Вот я люблю многих, а меня разве кто-нибудь любит? Ну, хоть кто-то? Ну, хотя бы временами? Ну, раз в год? М?" Наверное, я слишком многого ожидаю от Человека Вообще. Видимо, я хочу, чтобы ко мне относились так же, как и я - ко всем и к каждому: открытая рана в груди и сердце в ладонях. И, наверное, это неправильно: открываться и открывать, меняться и менять, прощаться и прощать. Всех. Близких - особенно и со скидкой. Вот нет слова "терпеться", но есть - "терпеть". И "быть счастливым" - давно, когда солнце было в зените и лимонило кошачьи глаза, а тебе хотелось одного, босиком по траве и петь, петь, петь: в ухо каждого листочка - о том, что нужно и можно любить. Лю-небо. Лю-солнце. Лю-облака. Лю-ночь. Лю-звезды. Лю-будущее. Лю-пустота. Лю-зачем. Лю-одна. Лю-вино. Лю-кровь. Лю-ди. Ухо-ди.

События (3-5), которые сделали тебя той,что ты есть сейчас.

I. В глубоком детстве, которое было наполнено "сиротством как блаженством", я любила выглядывать в форточку - смотрела на двор (жила я в деревянной квартире), хотя там ничего особенного: тропинка, старый клен, частичка неба (если посмотреть влево и немного вылезти из форточки, можно разглядеть лес), окна соседнего дома, по ночам из кирпичной трубы этого дома летели искры - прямо в звезды. Я провожала закат, смотрела как раз в сторону леса и поймала себя на желании закричать от божественной красоты. Мне было лет восемь.

II. Я возле того леса, на который так люблю смотреть из форточки. Ручей. Крохотный мосточек. Подруга, которую я безумно люблю (лучшие подруги - вместе были 13 лет, но пути разошлись). Солнце стремится к горизонту. Чуть поодаль - сосны, которые при свете озорного солнца рыжеют. Чистая и истинная красота. Сердце кричит. В голове: "Запомни этот момент, запомни..."

III. К нам приехали друзья семьи - цыгане. Квартирка крохотная, еды на всех не хватает, как и места для сна. Зима. Ночь. Идем с мамой гулять по городу. Отчаянье и безысходность. Хотя вроде бы шутим, вроде бы есть даже к кому завалиться, переждать "цыганскую" ночь. Часы на фабрике зелеными цифрами показывают полночь. Откуда-то доносится мелодия "ППК - Перезагрузка".

IV. Зима. Раннее утро. Ни зги. Понедельник (впереди четыре пары на филфаке). Дорога (проселочная, так как я жила тогда в деревне) до такси - километра три. Зато над головой - благословляющий Млечный Путь. И тут я поскользнулась - прямо на лед. Моя рука вылетает в одном из суставов, боль - адская, из глаз брызгают слезы. Я поднимаю рыдающие глаза в звездное небо и кричу: "Господи, да за что мне это всё?!" Деревья - вокруг меня дома соседней деревни, река и лес - отвечают: "Всё, всё, всё...", а звезды наряду с Господом молчат.

V. Литературная гостиная на филфаке. Каждый читает свои стихи, каждому - похвала и вопросы о творчестве. Я встаю, читаю - в ответ смертная тишина, лишь тихое "Ой, а что вы на креслах сидите? Может, вам стул принести?" Хлопаю главной дверью филфака, выбегаю на почти ночную улицу с возгласами "Да чтоб я еще свои стихи кому-нибудь читала? Да пошли вы все!"

Коротко о:

С радостью бы отказалась от своей светлой души и начала бы жить эгоистично, но у меня ни один душевный порыв не поднимается, чтобы ответить тем же: например, бросить в трудную минуту. Так я устроена, что обязательно помогу тому, кто нуждается, потрачу все имеющиеся силы, потому что молчание запрещено. Нельзя молчать, когда человеку плохо. Нельзя думать о себе. Нельзя мыслить исключительно головой - бери в свои руки кровоточащее сердце и лечи. Это как с депрессией справляться когнитивной психологией - великий абсурд, у которого руки растут из американской пятой точки. Грустила бы бесконечно, но боюсь, что появится еще один повод для грусти (обычно они ходят компанией) и еще один человек встанет ко мне спиной. Ухо-ди - каждый.

Лунное одиночество

Доела последнего осьминога. Плавал в рассоле, раздвоенный и с головой на липочке. Взяла руками и отгрызала по частям: если на него не смотреть, очень даже вкусно; смотреть - жалко. Запила минералкой. Слава Богу, пальцы не пахнут осьминогом. В прошлый раз пахли - будто я целый день их варила, потрошила и консервировала. Хм, где надо использовать тег "изыск", так точно здесь.

Сегодня не только продуктный (я радовалась с малой Родины колбасе - в самой Москве! - и пролила на лицо молоко), но и продуктивный (столько общения с прекрасными людьми!). "Когда читаю твои работы, я каждый раз вижу, что передо мной гений", - написали мне, а я и ответить развернуто не могу, потому что уже который час болтаю (и хохочу на всю квартиру) в скайпе. Неужели это робкие шаги того, что будет, а именно Справедливости? Господи, неужели Будущее проснулось и отсылает - пока что - пьяные письма? Меня всегда удивляло внимание к моей персоне, потому что всю жизнь его не было (что касается творчества). И здесь - пишут со всех сторон, а я не успеваю ответить: щипать бы себя, а вдруг сплю, дергая в этот момент лапами, как тот спящий щенок? И радостно, и больше не хочется быть жестокой - совсем наоборот: сплошное добро и вкусняшки, на протяжении дня мной поглощаемые. Сегодня я поблагодарю Господа и все космические силы. За свое начинающееся счастье.

Вчера перед засыпанием придумала сюжет - опять об одиноком человеке. Хотя это только с виду он одинок, на самом деле у него есть Луна. Думаете, Луна для всех - совсем нет. Она для тех, кто нашел в ней смысл помимо света. Все еще не могу забыть во сне Ее "Вы Луна". Возможно, назову рассказ "Дом для Луны" - пока рабочее. Очень красивые пейзажи, которыми я никогда не промышляла - то есть многое ново. Там нет сильного трагизма, эдакое лунное одиночество: созерцание, погружение в истину мира через его часть, много светлой ночи. Светлое (от Луны) звездное небо и человек напротив него. До дрожи родная картина. Хм, в детстве я временами смотрела на что-то природное (закат, лес, ручей) и ловила себя на желании закричать. Закричать от восторга и красоты. Вот так - странно - реагировала детская душа на этот мир: криком от любви. А ведь мне было лет 6. Я писала стихи по этой причине - хотя бы так выразить красоту.

"Свечка погасла вскоре,

И тишь никто не нарушил.

Небо, как звездное море,

Мир внимательно слушал",

- строки, которые я написала где-то в 6 классе (11 лет), это конец стихотворения про ночь и творчество. В последнее время часто вбивается в голову то или иное стихотворение (то Тютчев, то еще кто, то свои - отдельные строки). И это бы четверостишие идеально описало суггестию будущего рассказа. За суггестию можно и жизнь отдать.

Еще раньше (лет в 10) я написала стихотворение, которое никто, конечно, не оценил, но сейчас его оцениваю я, профессиональный литературовед и взрослеющая девушка, прочитавшая кучу книг. Маленькая Кристина, знай - ты прекрасный поэт. А еще я знаю судьбу, уже знаю.

Кто мне нужен?

Да никто.

В безмолвной стуже

Смотрю в окно.

И что же делать,

Мне не понять:

Закинуть невод

И просто ждать.

Сижу, вздыхаю

И просто жду.

Я не узнаю

Свою судьбу.

Так что же дальше?

Слезы лить

И в мире фальши

Просто жить.

Музыка от

Никогда бы не подумала, что буду скрашивать отчаянное одиночество пением. Я и "петь" - частично враждебные друг другу вещи, потому что с детства говорили: "Чего завыла?" и прочее. Отличная мотивация к росту, не правда ли? Когда приходилось ходить по 12 километров в день через поля, реки и леса, от скуки (лишь бы время занять) спасало лишь пение (когда не сочинялись свои и не учились чужие стихи). Пела я на разных языках, часто во весь голос, сквозь ветер, дождь и снег - все равно такая глушь, что не услышат. Услышат разве что звери - разбегутся и спрячутся. Тогда не было аппаратов с музыкой, на телефон помещалась пара песен в 32 кб/с. И сейчас я опять обратилась к тебе, музыка.

Когда мои глаза в слезах, они становятся особенно красивыми: не опухают, не краснеют, просто делаются глубже. Меняют цвет от настроения. Когда впадаю в грусть, становятся почти черными. Однажды даже испугалась, посмотрев на себя в зеркало в ванной - думала, может, аномалия какая случилась. Когда настроение веселое, цвет светлеет - возвращается к темно-зеленому, край радужки - к ярко-синему. А в середине перевернутый карий треугольник. Насмотрелась в свои черные вишни, вытерла соль и сделала с медом чай. Пока занималась алхимией, пела "Знаю, ты уйдешь. И сердце мое с собой унесешь..." Песня в написании рассказа тоже сыграла свою роль - не только названием, просто крутилась очень долго в голове. Видимо, так она приказывала обратить на нее внимание. Пела я неплохо, лучше, чем прежде: наверное, после слез всегда так. Пробую первый раз. И стало легче. Будто я уплыла ото всех на лодке вглубь родного океана.

Но... Кому интересен факт, что я пою? Кому интересен цвет моих глаз? Легче подумать, что меня не существует, и это знание оправдает все.

Музыка, под которую писала "Знаю, ты уйдешь":

Прослушать или скачать Schiller Schiller бесплатно на Простоплеер

Хорошая фраза

"Мне плохо" - хорошая фраза. Единственная истинная в потоке витиеватого нытья. Один напишет "Так одиноко, я слушаю грустную музыку и рыдаю в кулак, еще дождь за окном" - и улетучивается суть, порхает вокруг музыки и дождя, а другой скажет лишь "Мне плохо", и ты понимаешь, что вот она, истина: бьется в кулаке, как маленькая птичка. Два слова - и все ясно, даже то, что, казалось, и не найти: причины, обстоятельства и окружение. Все остальное превратится в мишуру, отвлечет шорохом ассоциаций от острия. И уж если обрежешься, не заметишь - как, да и не больно будет. Кружка горячего чая и приятное слово прислонят к ранке заветный бинтик: "можешь бежать дальше, человек, мы любим тебя". Два стука - два гвоздя в собственный гроб, забиваемых тобой изнутри: "Мне. Плохо". Тебя хоронит гениальная простота привычных слов. Истертые до дыр, забитые камнями - они превращаются в твоих руках в две гигантских розы. Имя одной - "мне", другой - "плохо". Будут ли искать тебя под землей? Найдут ли в цвете этих роз оттенок именно твоей крови? Пожалуй, пробегут мимо - иногда кажется, они вообще не останавливаются. Не предусмотрено в человечестве такой функции. Не от Бога - именно людской "баг". "Зачем останавливаться и оборачиваться? А если мы умрем при этом?" Только не знают ведь, что умирать можно несколько раз - с другим человеком, с тем, кому плохо. Держа за руку. А после - воскреснуть. Опять же - месте. Но как им крикнуть что-то в уши? Стоять у метро с листовками? Смешно мне. И плохо.

Л.А.

Слезы под мельницей

А теперь о снах. Не зря хожу днями сонная, как загипнотизированная. Знала же: надо проснуться, надо прервать этот сонный круг. И это случилось - спала я мало и проснулась после просмотра великолепно смонтированного фильма. Идеология ленты чисто моя, можно сказать - фильм снимался мной (никто бы за такую тему-философию не взялся). Картина пересекается с моей жизнью, хотя и не обо мне - она о ментальной связи влюбленных, о молчаливой любви, о судьбе (в какой-то степени - "обречены любить друг друга"), о разрушении границ и рамок, о взгляде за, о том, как важно бросить весла и пусть свою лодку по течению. Много было о матрице, о ее ходах, которые стоит отгадать: дается тебе математический пример и конечный результат, и у тебя есть жизнь, чтобы составить решение. Любовь там щемящая, покорная, размышляющая, мистическая... Волшебство, а не сон. Ради таких снов стоит жить.

Стою над пропастью и уже занесла ногу. Такое отчаянье. Так плохо. Временами хочется выпрыгнуть в окно, а в полете вскрыть себе вены. Словно на спине несу огромное - тяжелее Вселенной - сердце. А ноги все подкашиваются, подкашиваются. И где упаду на колени - знает лишь Господь. Вчера писала 20 главу о красном сугробе, перечитывала и восхищалась полотном текста, что в процессе махала руками, будто дирижер, будто это музыка, а не текст, и ведь я - права. Я чувствую материю текста - физически, руками души (отлично! у души есть руки). Это даже не текст, а заговор (шаманизм - а мы ведь знаем, кто любит шаманить в музыке) со всеми его островами Буянами, "рот на замок, ключ в море", "бел-горюч камень" и прочими атрибутами. Я верю в текст. Верю в него, как в заговор. Поэтому для меня это демиургия, священное действо.

Думала, почему в моей голове Р живет отдельной жизнью. Все просто: этот человек - широкая информационно-смысловая структура, отдельная, цельная. Наверное, даже бесконечная. Живет, ширится в моей голове. И ведь все, это до конца жизни теперь - радоваться или плакать? Отсюда и обилие снов с ней (символических, мистических, где мы всегда "уже знакомы"). Приходится ловить ее слова, все они непростые, предсказывают будущее (на несколько дней вперед или на полгода-год), а после она убегает от меня в сны близких людей, уже им говорит обо мне. А в последних снах я практически падаю ей на голову, и мы будто сто лет знакомы - и даже переписываемся. Она пишет мне большое письмо, успокаивает... И ни великой радости, ни удивления - это "так и должно быть".

Мне неинтересно жить. Я готова писать дни и ночи, дни и ночи, пока не ослепну, пока не сведет судорогой пальцы. Это идеальный мир, в котором нет людей: в людях каждый - не твой. И где искать своих? И есть ли они вообще? И как жить, питаясь одной верой? И как прощать всех и каждого? Это сродни одержимости Бальзака: "Давайте поговорим о реальном. О Евгении Гранде". Так же и я - хочу кричать каждому (и небу - тоже): "Давайте говорить о волшебстве, о литературе, о любви! Пока не устанем, пока не уснем с языком в мозолях!" Но - за мной никого: ни убогого, ни нищего. Я веду беседу с мельницей. Я пишу мельнице. Я готова рыдать под ее крыльями, настолько я одинока. И пусть небо забросает меня упавшими звездами.

Л.А.

Абсурдный человек

Все-таки человек - очень абсурдное существо. Мечтает об одном, но хочет получить совершенно другое. Хочет выйти на свет, а на самом деле только и думает, как не покинуть закрытую ото всех тьму. Говорит "Я буду жить настоящим!", а после ищет всевозможные способы зацепиться за прошлое. И мало того, ныряет в воспоминания с головой, строя между собой - давно прошедшим и, возможно, уже умершим - и настоящей реальностью непроходимую стену, опутанную ядовитым плющом. А все потому, что там, где все мертво, никто не причинит боль. Разве что заставит всколыхнуться сердце и задержаться дыхание, и то только для того, чтобы ознаменовать переход. Дорога в ад выложена не благими намерениями, а воспоминаниями: музыкой, фотографиями, местами на природе или в городе, дождем на солнце, августовскими звездами. Нитями прожитых жизней, которые теперь вряд ли пересекутся.

Старый человек возвращается в детство, становится ребенком, радующимся до крика закату или низко пролетевшей стае гусей, которая даже макушку лапами задела. Публичный человек вновь садится на велосипед и колесит по тем местам, где ему - одному - было так хорошо, и ведь творил тогда без конца, кусал кулак от отчаянья, искал путь под темным небом. Никуда не стремился - лишь бы выжить. И с жизнью был на "ты", мог выплакаться на ее плече, доверить все свои секреты. А теперь что? Теперь ты не сирота, ты обязан, ты вечно кому-то что-то должен. Обязанности ешь на завтрак, обед, ужин, а потом вспоминаешь - еще и полдник! Новый человек в твое окружение приходит не с пустыми руками, он несет с собой петлю, которую набросит на твои руки. И вот ты уже стоишь опутанный с шеи до пяток. Упадешь в яму - не выберешься. Не дай Бог, еще засыплет землей.

Идеализм обязан умереть. Человек никогда не получит в полной мере того, что он хочет. Реальность не будет прыгать высоко, если только слегка подскочит, дабы оставить послевкусие разочарования. И тогда идеалист умирает, уходит в себя, устраивая там - внутри - пышные похороны своим мечтам и представлениям. Похороны, на которых лишь два гостя - Одиночество и Бессилие. И вот тогда путь заказан в прошлое, где не так тяжело и не так больно. Наверное, человек так бы и ходил там, разглядывая застывшие картины, где положение солнца так же неизменно.

Человек хочет кричать, хочет зарыться в снег лицом, корчиться от боли, но он смеется. Он улыбается новому солнцу, потому что должен, потому что может наступить день - а солнце не встанет.

Леди Абсурд

Капсула

Ре смотрит на Зе с балкона. Красное платье. Красные губы - улыбается. Зе на сцене (не концерт, сборная солянка), бегает, поет, заменяя некоторые слова. После берут интервью, в зале.

Журналист: "Вы видели, что Рената смотрела на вас?"
Она: "Да".
Журналист: "И что думаете?"
Она: "Что думаю? Что думаю? Звонить ей буду, вот что".

Следующий эпизод. В обработке видео из нарезок с девушками. Лежат на матрасах, избитые. Синяки, кровь.

Виртуальная железная дорога. Мчусь по ней. Быстро-быстро. Минуя отметки.

Информация валится водопадом. Мне все пишут. Очень много. Слова, слова, одни слова. Не успеваю отвечать.

Просыпаюсь. Настраиваю глаза. Онемела нога, будто ее и нет совсем. Дикая боль внутри. Нашариваю таблетку обезболивающего. Иду на кухню. Ставлю миску с водой на газ - чайник пуст. Завариваю мутный чай. Достаю яблоко - из нормальной еды лишь сосиска в жире. Но боль еще не утихла. Яблоку судьба лежать огрызком. Не люблю, но надо что-то съесть. Чай заставляет ноги подкоситься. Собака скулит, требуя выпустить на улицу. Встает мама, думает, что утро. Показывается и уходит. Давно так не было плохо. Покидают последние силы. Жар. Еле бреду до кровати, падаю на нее. Боль утихает, и становится чуть легче. Но побаливает горло - ангина машет ручкой. А я ведь из дома и не выхожу никуда. Редко. Наваливаются на плечи тупость и депрессия. Почему я вечно себя обвиняю в недостаточном уровне таланта? Когда это закончится? Почему никто не интересуется тем, кто я есть и что люблю? Что для этого надо сделать? Стать "как все"? Есть ли они, эти "как все"?

Любуюсь напряженными сухожилиями - что-то в этом есть. Мужественность, сила. Вспоминаю, что истинный автор - оно. Ищу свой пол. Не нравится быть ни мужчиной, ни женщиной. Мама: "Мужская футболка? Но ты же девушка!" От слова "девушка" морщу нос. Через несколько дней мама покупает мужской спортивный костюм - себе. Время подкалываний пришло. Мы как подруги - все путем. Вечная критика поперек больного горла. А еще: "Пиши, как все. Тебя не читают, потому что ты пишешь заумно". Доказываю свою позицию, цитируя себя же в последнем интервью. Она: "Ты говоришь сейчас, как Литвинова. Та - тоже... И неизвестной так бы и осталась, но она же актриса, поэтому о ней и узнали". Хмыкаю. Знала бы она... Эх, ладно. Такое сравнение хотя бы не портит настроение, совсем наоборот. Бабушка: "Настька [бывшая лучшая подруга] не звонила?" Я: "Нет". Хочется ответить бранью, мол, сдалась она мне, пошли все бывшие подружки семимильными шагами. Все потому, что мать ее выпросила номер моего телефона. Слава Богу, никто не звонит. До добра это никогда не доводило.

Пишу без остановки, заглушая боль, которая возвращается и начинает метаться по всему телу. Боюсь, остановлюсь и умру. Спать не выйдет. Что же еще делать?

Пишу в никуда. Хочется взять душу за волосы и выбросить из собственного тела. Если бы я могла впасть в припадок, я бы впала. Но ничем подобным не болею, лишь иногда льет из носа кровь и адски болят кисти рук, так, что невозможно что-либо делать.

Спасаюсь тонной музыки. Вспоминаю, как мучилась от приступов паники. Один раз накрыло в автобусе. Еле доехала до города с учебы. Встретили родители (так совпало) и долго смотрели на меня, трясущуюся, на лавочке. А я вцепилась в волосы и сидела, качаясь. Вылитый псих. И сейчас что-то схожее. Боюсь слушать тишину - так я встречусь с собой, болью и депрессией. Паника наступает редко, когда ситуация выходит из-под контроля. Я начинаю раскладывать вещи по струнке или размеру. Долго и внимательно. А сейчас для этого слишком темно, поэтому вслушиваюсь в музыку DenDerty. Классный он, а тексты - один "маргариновый стержень" чего только стоит. Цитирую регулярно. Однажды, когда я слушала его в больших наушниках, меня чуть не толкнул под машину школьник ростом по плечо, обвиняя в том, что я гот. И ответить ведь не смогла, а то не дай Бог, бросила бы его под колеса. Дело было на обочине. Вот почему я не хочу работать учителем. Нынешние дети - сволочи. Их не спасти. Мало того, они бьют друг друга, ходят в туалет в урны, воруют еду и посылают на хуй техничек. Младшие. Ангелы? Вот такая у нас школа.

Сегодня заявила матери, что стены меня убивают и скоро убьют окончательно. Она махнула рукой. А я сидела на кухне и сожалела о том, что не курю.

Лечу куда-то. Вниз. Сама знаю это. Мне нужна квалифицированная помощь, но, видимо, до нее мне еще парочка тугих лет.

Осознала, что если бы не тексты, наложила бы на себя руки. Да кого это ебет? У нас тут мужик неродного сына убил и повесил. Думали, самоубийство. А ведь только из армии пацан пришел. Жалко. Столько мрет знакомых. В голове своя строчка: "И оплатить забыв проезд, мы прям в дороге стадом умираем". Стадом, вот именно.

Критика... Вернусь к злобе жизни. Если бы критиканы знали, как я отношусь к собственным текстам, а именно посылаю на хуй и смеюсь, то они бы перестали так яро на меня нападать. Публикую с мыслью "Хуй знает что". Перечитываю: "Сносно". Иногда: "Занятно". Забываю. А уж если вспоминаю, то только со стыдом - всегда. И хочется любить, ценить. Но голос за спиной шепчет: "Это хуйня, и не спорь". Я соглашаюсь. И пишу ведь не для того, чтобы поразить. Чтобы не умереть, заглушить физическую и душевную боль.

А болит постоянно. И тут только одна фраза в оправдание: "Мне 23 года, никто не хочет меня видеть, слушать и вообще знать". Я не мейнстримная малолетка, а человек страдающий. Хомо Психопатус. Вот и пожинаю плоды из пустоты. Незря же сей блог так назван.

Мои руки опустились настолько, что ими можно обернуть Землю пару раз.

Очередной текст отнял у меня саму себя. Было легче, а сейчас я закончу его и буду мучиться собственной экзистенцией. Она вечно ноет и чего-то требует. Дерьмовая сущность. Хочу жить отдельно. Вышлите капсулу для души.