Вдохнови меня, сука!

Хотела написать о медитации и слиянии со Вселенной (это сделать никогда не поздно), а мысли все равно свернули на музыку. Я уже говорила, что не писала бы прозу (художественную), если бы не музыка. Так меня потрясла одна песня, что я сочинила в голове клип. Его надо было как-то зафиксировать, и пришлось обратиться к прозе. Так родился мой первый СЕРЬЕЗНЫЙ рассказ. В конце маленький мальчик погиб, но у меня тогда все умирали (не могу сказать, что это был беззаботный период жизни — совру). Видимо, я сама хотела умереть, раз всех так охотно умертвляла. Благо, без насилия — персонажи умирали от разрыва сердца, одиночества, старости, болезни, несчастного случая. Сейчас в моей голове сюжеты, в которых тоже умирают, но не все, слава Богу. Некоторых спасают в момент самоубийства — предположу, что жизнь моя слегка налаживается. Но я хотела о музыке...

Лично моя Вселенная обладает хорошим чувством юмора и периодически подкидывает мне в рекомендациях песни, под которые проходил тот или иной период моей жизни. Вот так живешь ты, в ус не дуешь, «осырился», бок маслом намазываешь, как в наушниках начинает играть трек, под который шла твоя первая любовь (или уходила — вторая). И что? И всё. Плечи поджимаешь, спину сутулишь, чувствуешь, как в уголке глаза собирается предательская — черт бы ее побрал — слеза. Но это не конец, следующим треком будет непременно «Вишневый сад» Вадима Казаченко, и ты, схватившись за сердце, сползаешь по стене, потому что эту залихватскую песню, где в начале словно по бутылкам бьют, ты слушала «в гостях», где твои родители наряду с хозяевами хаты заливали за воротник (а ты еще малышка совсем). Да только вот 50% тех людей уже нет с нами — лежат все в новой части кладбища; новой потому, что на старой места нет. Говорят, что и новая часть уже переполнена. Неизвестно, где лягу я — с такими темпами.

Да что ж я о смерти всё, как будто тем больше нет. Короче, музыка — это больше, чем трынь-трынь на гитарке. Это настоящая машина времени (а вы говорите, что ее не изобрели — ИЗОБРЕЛИ). Стоит послушать джаз начала 20-го века, и вот я уже в остроносых туфельках, в шляпочке и платье с висюльками дрыгаю ножкой, а в руке длинный мундштук, из которого тянется сладковатая струйка. Какой-то парень приглашает меня на дэнсинг, но мы-то знаем, что пошла мода женщинам танцевать с женщинами...

Читала (и рыдала в три ручья!) мемуары дочери Леонида Андреева, Веры, так она там описывает случай, когда она, будучи ребенком, лежала под кроватью и слушала «Марсельезу», которую исполнял незнакомец с красивым голосом. Ничего не понимала, но заливалась слезами. Когда этот незнакомец достал ее из-под кровати и взял на руки, он спросил, почему она плачет, девочка ответила, что это очень красиво, и опять разрыдалась. Незнакомец рассмеялся. Это был Шаляпин. Лично я рыдала, слушая виолончель — училась на филфаке, и музпед, бывало, устраивал нам просветительские вечера (мы ютились в одном корпусе). А в детстве слезы текли от красивых пейзажей, особенно закатов. «Красота — это вечность, длящаяся мгновение», — пишет гениальный Камю. Так вот, музыка — не мгновение, но тоже красота (и вечность).

У меня с детства с музыкой особые, бережные отношения. В 90-е я слушала только радио, изредка телек (был сломан) и магнитофоны у зажиточных соседей. Когда мы переехали в деревню, я шла в один конец 6 километров (то есть в день 12), и коротала время тем, что пела песни на разных языках. Когда шли с мамой, пела ей. Помимо песен, я читала книги (да, прямо в пути), учила стихотворения (если надо было), сочиняла свои (записывать на ходу было не очень удобно). Как я выжила тогда, не знаю. Неудивительно, что я всякой толпе предпочитаю одиночество (и знаю следы диких животных — я даже гонялась за рысью и лосем: бедные!). Еще до переезда я стала ходить в лес и продавать ягоды на трассе, чтобы накопить на кассетный плеер. Мечта моя осуществилась — вдобавок к нему я купила несколько кассет. Именно на этом плеере я по радио впервые услышала Земфиру. Лежала в темноте и крутила колесико, так и наткнулась. Это была песня «Искала».

Кассет мне было мало, поэтому я стала записывать на чужом магнитофоне свои. Записывала на старые сборники крутые песни с радио или те, которые мне понравились на кассетах, принадлежащих не мне. Короче, пилила свои сборники. Делала к ним обложки даже. Чего только не сделаешь от дефицита! Некоторые кассеты мне дарили, и я их обменивала на те, которые жаждала. Так у меня появилась Enigma (первый и второй альбомы). Но Вселенная, как вы уже поняли, живой организм, поэтому и она мимо не проходила — так я нашла на дороге две классных кассеты: сборник 80-х и малоизвестные песни Modern Talking. Чтобы слушать, пришлось долго отряхивать их от песка. Позже знакомые принесли нам магнитофон — сказали, что заберут, но так и не забрали. Магнитофон был краденый: в 2005-м воровали чуть меньше, чем в 90-х, но все же воровали. Кассетный плеер накрылся, и сосед подарил мне CD. Начался новый геморрой: покупать чистые диски и переписывать — на чужой, опять же, технике — покупные сборники. Ах да, батарейки еще, алкалиновые — летели дуром. Телефон вмещал только 2 песни (и то в сжатом формате — я научилась сжимать песни!), и я их крутила на повторе, когда ездила во Владимир. Помню, еду в переполненном автобусе, за окном темнотища (у нас водитель всегда выключает свет в салоне — даже книжку не почитаешь), раннее утро, храп, сап, в небе Большая Медведица висит, а в ушах поют, что, мол, держись, не сцы, все будет ок (на англицком, естественно). И держалась, не сцала. Приходилось — иначе начнешь реветь, не остановишься. Так было порой тяжело.

Когда появилась техника и интернет, я купила mp3-плеер с прищепкой (очень удобно) и стала на него записывать песни. Плеер через какое-то время сломался, и я купила точно такой же на «авито», уж очень удобная у него прищепочка. Пока живет. Сейчас почти вся моя музыка — в телефоне. Я не гоняю одни и те же песни по кругу, как можно подумать. Я не мазохистка. Мне постоянно нужна «новая кровь», поэтому я либо сижу в «рекомендациях», либо мониторю новые альбомы, либо музыкальные жанры (мне кажется, я пробежалась по всем — настолько я жадная). Почти все тексты, особенно художественные, я написала под музыку. Музыка мне помогает найти нужную тональность. А еще, что самое главное, войти в транс, чтобы обеспечить демиургию. Сейчас я подсела на медитативное радио (вещающее из Португалии) — очень много там годных вещей. А когда хочется веселья, переключаюсь на «1920-е». Вдохновляет меня то, что я слушаю музыку столетней давности. Андреев умер, но еще была жива Цветаева. Непередаваемое чувство, когда ты смотришь «Девушки в униформе» и знаешь, что это любимый фильм Марины. Мне все время кажется, что я живу с НИМИ в одно время. Если верить в то, что время на самом деле не линейно и все существует здесь и сейчас, то все стает на свои места, даже безумие. Поэтому я так люблю гулять по Старому Арбату — там, невидимые и неслышимые, ходят классики русской литературы. И нет у меня — пока — дара, чтобы взглянуть сквозь время и увидеть их так же, как я вижу вас.

Я неустанно работаю над своими психологическими травмами и уже могу спокойно слушать музыку, которой раньше избегала. Например, я уезжала из Москвы (думала, навсегда) под альбом «Turn Blue» The Black Keys. Сейчас его слушаю и думаю, какая же я все-таки сильная, не умерла, справилась. А когда уехала окончательно, разрывала себе сердце — под альбом «Big TV» White Lies, особенно песню «Change» (можно сказать, это мой реквием). Некоторые треки Morandi до сих пор слушаю с затаенным дыханием (в ожидании сердечного приступа), а Hurts действительно hurts, потому что это саундтреки моей первой — «я не должна тебя любить» — любви. Любила я пострадать, ох любила, но если бы не любила, не было бы того, о чем я могла писать. Все мои тексты говорят: «Я знаю, каково тебе. Я зажгу огонь, и мы пройдем сквозь него вместе — и выйдем чистыми». Сейчас я, кстати, в поиске идеи для нового романа. Старые дописывать — как реанимировать давно почившего. Поэтому я бегаю по новым местам (текстам, песням, картинам, иногда странам) — ищу вдохновение. Возможно, надо обратиться к старым местам (и людям), но я этого пока не знаю. Не будешь же трясти человека за грудки с криком: «Вдохнови меня, сука!»

Не знаю, как это описать — душа просится КУДА-ТО. Тоскует по тому, чего не было. Это «то» — видимо, еще не написанный текст, еще не встреченные люди, еще не услышанные слова. Ну, или музыка, которая только начинает формироваться в голове у композитора. Которую я когда-нибудь услышу (и так же схвачусь за сердце).

Отныне все будет хорошо

Вчера мне торжественно объявили (на самом деле не торжественно), что я изменилась, точнее — будто меня подменили на добрую, светлую и ласковую. А я просто отдохнула: читала, спала и гуляла по местам, где прошло мое несчастное детство. Впервые за много лет я прошла по улице, впитавшей все мои горести, без чувства вселенского одиночества и такой же вселенской тоски. Я отпустила ту девочку с Богом, не оставила ее там, среди пьянок и драк, а вручила ее лапку дедушке с бородой и сказала: «Иди. Отныне все будет хорошо».⠀

⠀

Удивительное, конечно, чувство — смотреть на все другими глазами. Не горевать там, где ты давилась слезами каждый раз, когда проходила мимо. Словно чувствовала, что там, за дверью, которая даже не в том месте уже, осталась частичка тебя. И по этой частичке ты тоскуешь. Словно ОНА — твое целое. Да только вот целое — это ты, сейчас, на этом стуле сидящий, текст этот почему-то читающий. Они (ты на разных этапах жизни) — другие люди, уже НЕ ТЫ. Да, они очень на тебя похожи, говорят твоим голосом, но, может быть, на этом сходство заканчивается?⠀

⠀

Помимо перепрыгнувших на другое место дверей, сгинули целые дома, на их месте выросли новые, в 2 этажа. Магазин стал жилым помещением, огорожен теперь забором. Деревьев поубавилось (зато прибавилось детских голосов). Стёрлись с лица земли былые тропы, и не погуляешь теперь под дубами, где ты 23 года назад собирала жёлуди, горюя, что их нельзя есть (а есть очень хотелось). Вместо школы, которая сгорела, теперь почта вкупе с магазинами. Вместо черного фабричного дома, деревянного — каменный с балконами. Былые школьники обросли жирком и рожают 5-го, строят дачу.⠀

⠀

Мальчик, который обзывал меня крокодилом, спивается, так же спивается девочка, с которой я дружила в старших классах. Лучшая подруга, которую я считала сестрой, в последний раз подъебнула меня и скрылась в неизвестном направлении (если верить молве, развелась, снова вышла и уехала к мужу).⠀

⠀

А мы что? А мы вот в инстаграм пишем, гладим кошку, и все у нас (голодной 6-летней девочки, 20-летней девушки, думающей о смерти, и 29-летней меня в позиции «сейчас») хорошо. И рожать нам — ни первого, ни пятого — совсем не хочется. Зато жить — хочется. Жить.

Сиротство как блаженство

Я живой человек, не андроид, не засланный казачок с другой планеты, поэтому я, как и все, училась в школе. Я не вспоминаю это время с благоговением. Скорее, со светлой печалью. Надо было задуматься о том, как все пойдет, после того, как мы с бабушкой опоздали на 1-е сентября и пропустили часть «линейки». Помню, по дороге какая-то женщина совала мне в руку яблоко, а гладиолусы – в другой руке – тоже были чужими. Я чуралась толпы, этих детей, а на фотке вышла – единственная – с лицом «я вас всех ненавижу».

Я сидела на 1-й парте с девочкой Машей, и мама подтолкнула меня, сыча, познакомиться. Вот так я заводила дружбу – благодаря пинкам. Кстати, так я знакомилась ДАЖЕ в университете. Не было у меня потребности кинуться к человеку на грудь с обещанием вечной дружбы. Да и ко мне не кидались.

Из младшей школы я помню только отдельные кадры. Вот мама ругает за 4-ку (я была круглой отличницей). Вот меня ругают за срач в портфеле (потому что нашли там трехнедельную булку). Вот я ставлю мальчику подножку. Вот я беру портфель и с размаха бью мальчиков, которые обзываются. Вот я играю в хоккей палкой, а вместо шайбы – консервная банка (каток – канава у школы). Вот я стою в дверях класса и смотрю, как девочки прыгают возле нашей учительницы и завязывают ей бантики-косички, а я, восьмилетняя, думаю, что никогда до такого не опущусь. Вот мы прыгали с Машей через канавы, и она зацепила полные сапоги воды, и мы, две дурочки, садимся на пригорок их сушить. Вот я совершенно одна, мне скучно идти со школы домой, и я ломаю ветку ясеня и делаю себе самокат (по снегу). Вот я в одиночестве съезжаю на портфеле по ступеням магазина. Вот я бьюсь головой об дверь, потому что не могу выучить таблицу умножения на «9» (меня заперли в комнате). Вот мне угрожают сжечь все вещи, вот даже открывают створку печки и что-то бросают в пепел, а я реву и захлебываюсь, не могу связать и двух слов.

С 5-го класса у меня появились подруги, с которыми я училась и в техникуме – пошли туда всей толпой. Но это были не те подруги, с которыми чувствуешь родство. Таких подруг, к сожалению, у меня не было. Я была командиром класса, помогала классному руководителю, делала контрольные по немецкому сразу 2-ум вариантам (все мальчики списывали у меня). Смотрю на мальчиков с интересом, но они интересуются другими, а я для них просто друг. Мирюсь и с этим. Представляю, что меня на выпускном пригласят на танец, но никто не приглашает, я сижу одна, а напоследок у меня протыкают иголкой воздушный шарик. И я сижу, такая красивая, с разорванным шариком в руке, а в глазах стоят слезы.

Я давно пишу стихи, и они становятся моей отдушиной. Показываю учительнице литературы, но ничего в ответ не получаю, кроме пожимания плечами (до сих пор в шоке — как можно было ТАК, то есть никак, отреагировать???). Пишу и прозу – только она мне помогает ослабить то тотальное одиночество, которое чувствую с рождения, потому что там, в моих детских опусах, всегда много друзей. Настоящих. Не таких, как лучшая подруга, которая, когда приезжает ее брат, поддерживает его оскорбления в мою сторону. Но я все прощала, я очень ее любила. Она, не побоюсь этого слова, была моей первой любовью. Иначе я не могу объяснить, почему я прощала ей все раны, которые она регулярно – твердой рукой – мне наносила.

Из предметов я очень любила геометрию. Сначала ее не понимала (много пропускала из-за постоянных трагедий), а потом бабушка объяснила азы. Так и втянулась. Помню, как лежала в палате для смертельно больных детей (нам всем оставалось несколько месяцев) и читала учебник биологии (я читала там запоем, выпрашивала книжки у соседей по койкам) – улетел за пару дней. Терпеть не могла писать сочинения – любые ограничения вызывали у меня приступ гнева. Впрочем, мало что изменилось.

Самостоятельно стала изучать астрономию. Объясняла ее крохам, которые тянули меня во все стороны за футболку – так меня, школьницу, любили детишки с нашей улицы. Но в школе ни с кем особых знакомств не заводила. Я скорее наблюдала за всеми – что этих детей интересует, во что они играют, как проявляют симпатию. На любовный интерес в свою сторону вообще не рассчитывала – уже тогда я поняла, что мальчиков интересуют девочки другого склада: те, кто, например, хлопал глазками и просил купить леденец, кто бегал в коротких юбочках и громко визжал.

Но я не была оторвана от коллектива – ко мне относились хорошо. Как-никак отличница, остов класса. Мы вместе разыгрывали учителей, вместе шли к директору, играли в футбол пластиковой бутылкой или «царь горы». Любимое развлечение — кидаться пеналами или бросать монетки об школьную доску (они так прикольно отскакивают). Меня не травили, как это было на последних курсах филфака. Просто я была бедно одетой девочкой, у которой ножки и ручки тоньше лютика. У которой не было денег даже на еду (из-за того, что моя мама – мать-одиночка, организовали бесплатное питание). Но даже питание в школе не спасало – дома все равно были пьянки (я жила в доме с разбитыми окнами) и редкая закуска. Было так, что я жила и ела у подруги. В один из таких дней на моих глазах брат моей мамы покончил с собой, но это уже совсем другая история.

В техникум я пошла после 9-го. Там я – с подружками из школы - училась на бухгалтера. Именно тогда я поняла, что не хочу связать свою жизнь с экономикой. Я смотрела в окно и думала: «Неужели я до конца жизни буду считать эти цифры?» И обязательно потеряешь где-нибудь одну копейку и ищешь ее по всем проводкам, статьям…

Там я впервые вышла на сцену, играла в комических постановках, вела мероприятия и даже участвовала в драматических спектаклях. Естественно, это была не моя инициатива – меня каждый раз пинали (как было с дружбой). Отдушиной были уроки литературы, я писала огромные сочинения по творчеству классиков, а преподавательница качала головой и говорила: «Мне кажется, тебе надо идти на учителя русского языка и литературы…» Я даже помню, что ей ответила: «Глубоко сомневаюсь». А она засмеялась: «Это ж надо так сказать… ГЛУБОКО СОМНЕВАЮСЬ». Спустя годы я в этом техникуме буду на ее месте, преподавать русский и литературу. Она зрела в корень. А ведь даже директор крутил пальцем у виска: «Ты на филологический пошла? После экономического???»

Все эти 11 лет я искала взрослого человека, который заглянет в меня и скажет: «У тебя талант. Ты должна писать стихи, прозу. Литература – это не блажь, это серьезное занятие. А еще — тяжелый труд». Но так его и не нашла, даже на филфаке (представьте себе). Все время была одна, а любую симпатию в свою сторону воспринимала как шутку. Впрочем, характер остался тот же… Я очень странно отношусь к хорошим словам в свой адрес – настолько привыкла к плохим.

В моей тогдашней жизни было очень много горя, и я – дневником, творчеством – спасала себя от чувства брошенности и повсеместного непонимания. Тогда я поняла, что сиротство при живых родителях – бывает, что это блаженство на самом деле (как у Ахмадулиной — в стихе), а не трагедия вселенского масштаба. Дикий, одинокий, бьющийся носом о стены щенок, вот кто я. И я периодически возвращаюсь в эту покинутость всеми (особенно по ночам) — и чувствую, как перехватывает дыхание: от счастья.

Без страха

Открываю рот -
громко гром гремит,
все живое и мертвое прячется,
бьется в пыль-песок
городов гранит,
и колышется юбка у платьица.

Вот родился, дали тебе тебя, а ты без понятия, что с собой делать, угловатым, тупым и вечно хотящим жрать. Подрастаешь, умишка прибавляется, начинаешь себя туда-сюда вертеть. На один бок повернешь - интересненькое что-нибудь найдешь. Мозаику какую-нибудь, древнегреческую, под толстым слоем пыли. На другой перевернешь - а там еще занятнее: золотая роспись на неизвестном языке. Обращаешься к мудрым мира сего - пишешь на "Ответы@Mail.ru", мол, что за язык такой, помогите. Истины сыпятся как из рога изобилия: "Язык идиотцев", "Не язык ли Придуршневой цивилизации?", "Кажется, я что-то подобное видела в музее Дураковых". Смотришь на эти письмена неразборчивые - завитушки сплошные, стрелы, сердца. Красиво. Вздыхаешь, идешь посуду мыть.

За семьдесят второй тарелкой (сковородку как всегда забудешь) вспоминаешь, что видел эту завитушку давным-давно, сто лет и два года назад, на платье соседки, которая пекла огромные, как буханка, пироги, с щавлем, утекавшим сквозь щели, как утекает сквозь пальцы жизнь. Только не так все просто. Просто только в сказке бывает. Щавель этот рос в лесу, который было видно из твоего окна, если высунуть голову из форточки больше обычного. Из леса всегда приходила ночь. Будто она где-то там, среди сосен, жила. В стороне той всегда был закат (независимо, зима это или лето). Туда улетали все метеоры, оставляя за собой пушистый хвост из дыма. Взяв плетеную корзинку, отправлялись с подругой в этот первобытный источник всего, в том числе и щавля. Брали с собой ножницы - ими состригали кислые листья. Когда уставали, ложились в траву и смотрели на небо. По нему средь лазури бегали (просто очень медленно) слоны и медведи - не на перегонки, а вместе.

А не то ли это сердце, что рисовала ты на асфальте, а мимо еще пробегали жители девяносто четвертого? Сердце-портрет - с носом, глазами, ртом, в шляпе (если мальчик) и с бантиком (если девочка). "Как красиво ты рисуешь", - говорил кто-то сверху мужским голосом и ты не успевала поднять голову, как автор его исчезал в небытии. Собственно, как и все мужчины в семье. Папа приходил только раз. Дал мороженое и попросил "папой" его не называть. Крохотная ручка берет мороженое - очень хочется съесть его в два укуса, но как-то неудобно. И почему-то обидно - у всех папы есть, а у тебя нет (хотя вот он, материальный, усатый, но его, извините, нет).

Если стрелу не заточить, она ничего не пронзит. На свой страх и риск тащишь с кухни нож (а после отворачиваешь задницу, чтобы били по ногам), срезаешь край кленового прутика. Пахнет свежестью. Накануне додумались надрезать у клена ветку и попробовать сок, а тот еще и сладким оказался! Натягиваешь самодельный лук (тоже из клена, клен рос во дворе, поэтому все было из него или возле него), резинка от трусов натягивается, прутик скользит по прутику, и стрела - самая острая в мире - прорывает лист еще молодого побега, который успел в огромном объеме наплодить тот самый великий Клен. Листик - зеленая бумага - рвется. Стрела жалко виснет на его краю. Жалость к растениям приходит лишь в классе пятом. Ломаешь толстую ветку ясеня и обливаешься слезами. Но кто тебе сделает удочку, как ни ты? Несуществующий папа? На что же ты будешь ловить уклейку любимой Ксюшке, трехшерстной кошке в белых носочках, если не сломаешь этот чертов ясень? Удочку не подарят так же, как не подарили велосипед! Никто ничего тебе не купит! Никогда!

Весь первый десяток страдаешь от нелюбви. Второй - от одиночества и бедности. Третий десяток начинается с ненависти, которой ты готов памятник воздвигнуть рукотворный, ведь лишь она была тебе оплотом и утешением. На середине десятка начинаешь смутно осознавать, что есть в тебе еще что-то, кроме праведного гнева (в ответ на нелюбовь к тебе). Но что? Любовь? К кому? Уж не к себе ли? Да не смешите! Неужели все эти тысячи людей на пути не любили меня неоправданно? Неужели они (а там и родители!) ошибались? И во мне действительно есть что-то достойное этой так называемой "любви"?

Открываешь себя - как ларчик. Ларчик вот просто открывался, а ты - нет. Скрип был страшный. Спряталось все живое и мертвое. Сначала пороки повылезали - побуянили, побушевали и, слава Всевышнему, растворились в эфире. А дальше показались лица с опущенными ресницами: Нежность, Радость, Забота. Заплаканные и исхудавшие. Вперед, толкаясь локтями, вылезла Артистичность со словами: "Если бы ты эту крышку, Кристина Альбертовна, не открыла, я бы ее ногой выбила. Задолбала ты нас мариновать, гражданка!" И протянула руку, добавив: "На меня всегда можешь положиться. Я спасу тебя от любого говна". И реально - спасает.

Что-то произошло, но я не знаю, что именно. За неделю до дня рождения начались кардинальные изменения в моей жизни (и голове). Словно мир повернулся лицом, заметил и, постучав указкой, попросил подойти к доске. А я, естественно, не готова (в школе, помню, не выучила параграф об Ахматовой, тогда вызвали отвечать, и я умудрялась подглядывать в учебник; теперь вот по музеям Ахматовой хожу - вину искупаю). Ничего. Оказывается, нужно было всего лишь быть собой. И это совсем не страшно. Ногой не пнут, палкой не ткнут. Ну, покритикуют (критика от незнакомцев - повод для веселья). Ну, косточки перемоют (зато чище станут). Позлословят и успокоятся. Успокоятся - они, а ты - нет. Тебе впервые за эти годы, полные печали, захочется радоваться и радовать. Жить. Копать землю, сажать цветы, нюхать их, срезать, дарить любимому человеку. Будто до этого ты не жил - спал, а когда просыпался, мечтал о смерти. Энергии не было - она вся уходила на попытки справиться со страхом. Страшно было засыпать - а вдруг приснится кошмар? Страшно было просыпаться - вставать, холодно, пихать в себя еду, куда-то это тело тащить. А тело - рыхлое, белое, ледяное, без любви рожденное и любви (физической) не видавшее. Был очень долгий путь. Когда-нибудь я о нем напишу - много и весело. А пока что - спокойной нам всем ночи.

Просто сорока

Намедни я узнала о себе факт, который до сих пор не могу переварить. Но пока по порядку.

Я родилась в семье электрика и швеи-мотористки. Нет, не так, ОТ электрика и швеи-мотористки. Отца в моей жизни не было. Появлялся он так же редко, как северное сияние в европейской части России. Это сейчас моя бабушка то и дело встречает его возле кабинета невролога. Видимо, у Альберта (так он попросил меня его называть, когда мне было пять лет) со здоровьем проблемы. При чем она терпеть его не может (из-за истории моего рождения), но Высшие Силы то и дело сталкивают их лбами. Двадцать семь лет назад она хотела его если не убить, то посадить в тюрьму. А история моего рождения такова: биологический отец, будучи горячим татарином, которому якобы все дозволено (несколько раз он хотел маму и меня убить - когда она была беременна, он толкнул ее на острый пень, чтобы случился выкидыш; еще был случай, когда он бегал за кем-то по городу с топором), принудил к интимной связи мою маму, и та в восемнадцать лет забеременела. Она хотела сделать аборт, но ее отговорили. Первый аборт мог лишить ее возможности иметь детей вообще. Альберт отказался жениться на моей маме и женился на другой, которая, изменив, родила ему сына ОТ ДРУГОГО МУЖЧИНЫ. Мама моя всю жизнь ходила с клеймом "принесшая в подоле". Так вот уже почти тридцать лет в нашем уездном городке враждуют две семьи: семья отца и семья матери.

В девятнадцать лет она родила меня. Родила и сразу ускакала на дискотеку. Поэтому все детство меня воспитывали бабушка и брат мамы. Пару раз мама и меня на дискотеку таскала. Помню, играла музыка и туда-сюда ходили ноги. В детстве у меня столько было приключений, что вполне хватит на остросюжетные мемуары. Я, младший школьник, даже ловила преступников (сотрудничая с полицией и самостоятельно). Начиная как раз с младшей школы (и до первых курсов университета), я нищенствовала (носила одежду, которую подали), голодала (чая и сахара не было, и я пила кипяток), работала (ходила в лес, продавала ягоды на трассе и покупала себе предметы роскоши - кассетный плеер и кассеты к нему, а в юности красила чужие дома за деньги, чтобы оплатить интернет). И только сейчас, в двадцать семь лет, моя жизнь начинает налаживаться. Я не могу сказать, что она наладилась полностью. Но у меня есть литературный талант, и он не раз спасал меня и моих родных в тяжелых материальных нуждах. Если бы не то, что я делаю, я бы давно пропала.

Несколько слов о родителях. Мама, с горем пополам получив среднее образование по специальности "швея-мотористка третьего разряда", пошла работать маляром и уже на этой работе получила еще одну "корочку", но уже по специальности "штукатур-маляр". Где ее только ни носило, но вот уже пять лет она работает уборщицей в школе, где учился весь наш род по матери: бабушка, мама, я. Бабушка работает там же, только сторожем. Биологический отец получил высшее образование с отличием, если не ошибаюсь - инженерное. Всю жизнь играл на бас-гитаре в местной группе. Что касается музыки, он талант. Теперь вот, по недавним данным, пишет заметки, которые на каком-то портале читает весь наш городок. А работает, как я уже говорила, электриком.

Еще с пеленок я обожала пишущую машинку (дядя сочинял стихи, но их так никто и не прочитал - он спился и покончил с собой). Бабушка говорила, что я постоянно тянула к машинке руки. Это была самая интересная для меня игрушка. В три года я начала сочинять "стихи" (писать пока не умела). А когда писать все же научилась, то писала их в книгах, на первых, чистых и толстых, листах. Видимо, чистых листов дома не было (не забывайте, что это девяностые) и выручали уже издавшиеся (и почившие). Первые стихи, которые я прочитала, научившись читать, были стихи Цветаевой. И тут меня понесло. Я стала подражать то Цветаевой, то Тютчеву, то Есенину... А после вообще переключилась на прозу (от сказок - к приключениям и любовным романам). Писала "романы" тетрадка за тетрадкой (общие). Детство мое было вполне органичным: наряду с поэзией и прозой я лазила через заборы, драла штаны, воровала стройматериалы у соседей и пыталась пить и курить. Но где-то в восемнадцать я почувствовала, что выбиваюсь из того, что меня окружает. Я думала и говорила не как все (и первый курс университета это доказал). Преподаватели ставили мне пятерки с плюсом, а однокурсники не понимали, о чем я говорю - слишком заумно.

И тут я замечаю, что читаю Бердяева, когда все вокруг - Донцову. Что слушаю Равеля, когда остальные - попсу. Что сижу я при свечах. Ношу только натуральные камни. И, видимо, отлично себя чувствую в мехах (на последние деньги купила себе отрез песца). Пропадаю в антикварных лавках и на блошиных рынках. И без ума от изысканных вин и блюд. Как так получилось? Ведь книг в моем доме не читали и классику не слушали, а в юности я уже умела колоть дрова, топить печь, таскать воду из колодца и разгружать телеги с песком! Мне было очень тяжело (из-за астенической комплекции), но я натренировала руки (поднимать тяжести) и ноги (быстро ходить на дальние расстояния).

Когда я заявила, что терпеть не могу шведский стол: сам возьми, скомпонуй и принеси, а приемлю только меню, где выбираешь из уже готовых блюд, человек, посланный мне судьбой, предположил, что во мне есть дворянская кровь. Я тогда отмахнулась: "Я же рабочий-крестьянин!" Отмахнулась, но не забыла. И решила все же порыть в данном направлении. И выяснилось, что дворянская кровь во мне действительно присутствует (у моей крови даже отрицательный резус-фактор - от "той стороны"). Казаки и цыгане - по матери, и татарские дворяне - по отцу. Кстати, цыгане, когда мне было двенадцать, очень просили бабушку и маму отдать меня замуж за их сына.

Всю жизнь я твержу, что являюсь крестьянской нищетой - по жизни и по крови. И тут такое обстоятельство... Я, как минимум, обескуражена. Всегда была к себе крайне строга, а теперь есть шанс, что себя я все-таки пойму и приму. "Теперь понятно, почему ты тратишь последние деньги на серебряный перстень со сканью. А могла бы ведь купить мяса и нормально питаться - неделю, - могу я сказать, глядя в зеркало. - Хотя возможно, что ты просто сорока".

Снова 6

В детстве (до десяти лет) я любила рисовать ночлежки с нарами, на которых спали бомжи. Рисунок состоял из ряда полок, на которых под тонкими одеялами, почти простынями, спали люди. За кадром истории оставался скромный ужин из похлебки и корочки хлеба. Некоторые выходили на улицу поговорить с теми, кто заглянул на огонек. Всегда была поздняя ночь. От лицезрения этой картины получала удовлетворение на грани физического. Чтобы добавить реалистичности, я сама души не чаяла в крайне диетическом супе (а он был часто, потому что детство было голодное) и сне под тоненьким одеялом. Уже во взрослой жизни, учась в университете, я испытала самый сладкий сон в моей жизни. Увезла почти все вещи из общежития. Остался только матрас. Спать хотелось очень, поэтому я разложила его на койке и легла, укрывшись... плащом.

Самая вкусная еда - приготовленная на костре, в котелке или в печке. И пусть не хватает соли. Ягоды и фрукты - с кустов, с земли. Ложка - обязательно деревянная. Кружка - железная, походная. Щи - черные, крупные. На весь дом одна керосиновая лампа. Это не начало двадцатого века, не голодомор, не война. А 90-е, начало 2000-х. В православном лагере идем в поход, варим суп в котелке. Бабушка собирает по сусекам муку и готовит в алюминиевой кастрюле самый вкусный хлеб, сунув кастрюлю прямо в печку, на горящие дрова. Все лето ходим в лес, собираем ягоды, после продаем их на трассе. И я ненавижу смотреть на сальные лица тех, у кого есть деньги. В лесу натыкаюсь на яблоню - теперь полные карманы яблок. Черные щи - самые грубые, жесткие, варить их надо долго. В щах ни масла, ни сала. Пара кусочков картошки - ловлю, ем, наслаждаюсь. В раннем детстве крошила в суп хлеб. Отдельно его не воспринимала. Вкус у размякшего на крупинки хлеба особый. Мама работает на хлебзаводе, каждую смену ворует для меня вкусные булки с сахарной пудрой (кладет их на плечи, как погоны, и так минует проходную). Чая нет - завариваем древесный гриб, чагу. Сахара нет - пьем простой кипяток, потому что смородиновые листья закончились (зима). В деревне на неделю отключили свет. Из закромов достаем лампу, жжем последний керосин. На рынке покупаю последнюю свечку (света нет у многих - разбирают!). Как делаю уроки, одному Богу известно. Иду до школы 6 километров пешком. Вокруг: реки, леса, поля, пара деревень. Бегают зайцы, кабаны, рыси, лоси, лисы. Дедушка из соседней деревни довозит на телеге. И все это время тихо играет радио, даже не песни, а спектакли.

Все детство (особенно) и юность меня не покидало чувство "сиротства, как блаженства". По ночам оно обострялось. Однажды я поймала себя на том, что чувство ушло. "Неужели оно ушло безвозвратно?" - возопила я в мыслях. Начала представлять картинки из детства, вспоминать-вспоминать-вспоминать, уходить - туда. Неужели ушло? Нет, что-то поднимается, ворочается в самом темном углу, расправляется во всю ширь свою. Ночь, снег, кружащиеся хлопья в темном небе, пустынная улица, все спят, и куда едет машина в три часа ночи, и куда бегут коты, Отче наш, иже еси на небеси... И мне, двадцатипятилетней, снова шесть.

Лунное одиночество

Доела последнего осьминога. Плавал в рассоле, раздвоенный и с головой на липочке. Взяла руками и отгрызала по частям: если на него не смотреть, очень даже вкусно; смотреть - жалко. Запила минералкой. Слава Богу, пальцы не пахнут осьминогом. В прошлый раз пахли - будто я целый день их варила, потрошила и консервировала. Хм, где надо использовать тег "изыск", так точно здесь.

Сегодня не только продуктный (я радовалась с малой Родины колбасе - в самой Москве! - и пролила на лицо молоко), но и продуктивный (столько общения с прекрасными людьми!). "Когда читаю твои работы, я каждый раз вижу, что передо мной гений", - написали мне, а я и ответить развернуто не могу, потому что уже который час болтаю (и хохочу на всю квартиру) в скайпе. Неужели это робкие шаги того, что будет, а именно Справедливости? Господи, неужели Будущее проснулось и отсылает - пока что - пьяные письма? Меня всегда удивляло внимание к моей персоне, потому что всю жизнь его не было (что касается творчества). И здесь - пишут со всех сторон, а я не успеваю ответить: щипать бы себя, а вдруг сплю, дергая в этот момент лапами, как тот спящий щенок? И радостно, и больше не хочется быть жестокой - совсем наоборот: сплошное добро и вкусняшки, на протяжении дня мной поглощаемые. Сегодня я поблагодарю Господа и все космические силы. За свое начинающееся счастье.

Вчера перед засыпанием придумала сюжет - опять об одиноком человеке. Хотя это только с виду он одинок, на самом деле у него есть Луна. Думаете, Луна для всех - совсем нет. Она для тех, кто нашел в ней смысл помимо света. Все еще не могу забыть во сне Ее "Вы Луна". Возможно, назову рассказ "Дом для Луны" - пока рабочее. Очень красивые пейзажи, которыми я никогда не промышляла - то есть многое ново. Там нет сильного трагизма, эдакое лунное одиночество: созерцание, погружение в истину мира через его часть, много светлой ночи. Светлое (от Луны) звездное небо и человек напротив него. До дрожи родная картина. Хм, в детстве я временами смотрела на что-то природное (закат, лес, ручей) и ловила себя на желании закричать. Закричать от восторга и красоты. Вот так - странно - реагировала детская душа на этот мир: криком от любви. А ведь мне было лет 6. Я писала стихи по этой причине - хотя бы так выразить красоту.

"Свечка погасла вскоре,

И тишь никто не нарушил.

Небо, как звездное море,

Мир внимательно слушал",

- строки, которые я написала где-то в 6 классе (11 лет), это конец стихотворения про ночь и творчество. В последнее время часто вбивается в голову то или иное стихотворение (то Тютчев, то еще кто, то свои - отдельные строки). И это бы четверостишие идеально описало суггестию будущего рассказа. За суггестию можно и жизнь отдать.

Еще раньше (лет в 10) я написала стихотворение, которое никто, конечно, не оценил, но сейчас его оцениваю я, профессиональный литературовед и взрослеющая девушка, прочитавшая кучу книг. Маленькая Кристина, знай - ты прекрасный поэт. А еще я знаю судьбу, уже знаю.

Кто мне нужен?

Да никто.

В безмолвной стуже

Смотрю в окно.

И что же делать,

Мне не понять:

Закинуть невод

И просто ждать.

Сижу, вздыхаю

И просто жду.

Я не узнаю

Свою судьбу.

Так что же дальше?

Слезы лить

И в мире фальши

Просто жить.

О моей несостоявшейся смерти

Снилась мне тут накануне зеленоглазая старушка, гладила по спине, смотрела куда-то вдаль и говорила: "Да ты же Богом помилована". Проснувшись, я рассказала сон бабушке, а она кивнула и попросила вспомнить случай, который можно назвать чудом.

Начну с того, что я никогда не лежала в больнице. До 7 класса. Я сняла кофту спортивного костюма, когда мы играли в волейбол, так как было жарко. Пришла домой - та же жара. А после воспалился лимфатический узел на шее. Температура стала подниматься, дошла до 40. Педиатр - древняя старушка - прийти не может, так как город завален снегом. Я лежу в бреду, вижу цветные и свежие сны. Бабушка сама пришла к педиатру, та прописала что-то от горла. Температура не спадает. Меня в бессознательном сознании подняли, из носа хлынула кровь. Замотали полотенцем, потому что кровь не останавливалась. Отвели под руки в инфекционное отделение, благо - недалеко, педиатр так и не соизволила прийти. Никого не впускали, выключали свет рано. Я рисовала все время, даже под светом городских фонарей, по ночам, изрисовывала целые тетради. Иногда приходили одноклассники, стучали в окно. Ничего не помогало - температура высокая, анализы чудовищные. В палате я познакомилась с одной девчонкой, которая все рассказывала, какая у нее прекрасная собака.

Через некоторое время меня перевели в детское отделение (мне было 12 лет), где я лежала в общей палате. Мы давали друг другу анкеты, бросались апельсинами, ходили на уколы. В коридоре стояла кроватка с ребенком, где лежал "отказничок". И я все переживала, куда его после лечения? Плохо помню этот период. Почему-то в голове только изрисованные апельсины - с мордами, которые мы ставили на подоконник, за занавеской, а санитарка, когда убиралась, пугалась. Так мы развлекались. Но мне не становилось лучше. Температура шкалила, и меня на "буханке" отвезли в областную больницу. Я сидела в обнимку с бабушкой, спрашивала ее: "А я не умру?" Рядом сидела беременная женщина, которой предстояло рожать.

Отправили в детскую городскую больницу, в бокс, полуподвальное помещение. На окнах - рифленые стекла. Я была взаперти, только иногда приходили мама с бабушкой, а еще наведалась раз классная руководительница. Мне носили письма от класса и лучшей подруги. Я перечитала все учебники, все толстые книги, что были привезены. Наблюдала за жизнью медсестер в большое окно. Больше всего обращала внимание на молодую медсестру в очках. В других боксах лечились дети, некоторые - из детдома. Я смотрела в зеркало, как они вылезают в окно, сбегают. Так и не нашли их вроде бы. Ела таблетки, но часто болела голова и я выходила из бокса к спящим медсестрам. Будила их, просила, чтобы дали хоть что-то, чтобы боль прошла. Однажды позвали доктора. Он измерил давление (оно было очень высоким) и после вколол такой больной укол, что меня держала та самая медсестра в очках, а я орала от боли. Ночью плакала в принесенную бабушкой шаль. Утром приходили делать уколы, в 6 утра, и брали по большим колбам кровь из вены. Истыкали все пальцы. Все было в синяках, а сидеть было больнее всего. После ко мне подселили мальчика, младше меня, который ел и сильно стучал ложкой, что сильно бесило. Но мы с ним подружились. Наконец-то открыли с ним окно, хотя могли получить за это по щщам, увидели, что за окном оттепель. Подышали свежим воздухом. Я дала ему фломастеры - он раскрашивал раскраску. Наблюдали за медсестрами вместе, а по вечерам, когда есть было нечего, просили у них черного хлеба. Иногда допрашивались и мазали его черничным вареньем. Я сидела на гормональных и всегда хотела есть. Помню, как ночью палату убирала санитарка, большая женщина в старом оранжевом халате, и я взахлеб рассказывала ей свою жизнь, а она мне свою, но большей частью слушала. Один раз. До сих пор ей очень благодарна.

Находилась я в боксе и не знала, что мне уже поставили первый диагноз - "заражение крови". Маме с бабушкой сказали, что жить мне осталось несколько месяцев. Мама взялась за спиртное - не выдержала новости. Вся школа собирала деньги на лечение, а директор школы заказывал службу в церкви, чтобы я выздоровела.

В бокс приходил консилиум врачей. Показывала им спину, смотрели, перешептывались. Помню, что иногда - дома - моя спина покрывалась рубцами, словно меня били кнутом. Было действительно больно. А после они резко проходили. Так и тут - кто-то видел рубцы, а кто-то нет. Дали направление в Москву, в какой-то институт, а денег в нужном количестве не было. Переселили на четвертый этаж, в палату безнадежно больных. Там я познакомилась с девчонками, прочитала книгу "Гарри Поттер и кубок огня" за пару вечеров. Книг других не было - все прочитано по множеству раз. Слушала "Русское радио" и плакала. Хотелось домой. По ночам рассказывали анекдоты, смеялись и слушали, как пацанская палата увлекается сказками. Я была главным подслушивателем, так как за моей кроватью как раз находилось рифленое стекло, которым палаты были отделены. Спала и закрывалась с головой, оставляя лишь лицо, на что все смеялись. Все как обычно - куча таблеток, утром в 6 уколы, кровь из вены. Вставали мы рано. Я смотрела на луну, которая светила прямо в окно, а рядом мерцала яркая звезда. Встречала рассвет, на котором можно было разглядеть вышку над лесом, и все думала, что это наша, местная, вышка. Когда вставало солнце, оно красило нашу палату в оранжевый, и каждый раз было радостно. Окна выходили на церквушку и контейнеры, где любили рыться бомжи, а за ними снег и лес. Позже в палату подселили Машку, из нашего района. Землячка оказалась мне чуть ли не родной. Мы сдружились, менялись едой (печеньки на колбасу), я ее будила на процедуры. Бегали вместе за нормальной водой, с бутылками, в подвал, так как нашу пить было нельзя - всюду хлорка. Сильно сказано - бегали. Передвигалась я с трудом, так как температура была всегда в районе 39 и меня постоянно трясло в лихорадке. А тут 4 этажа. Сидела в очереди на УЗИ, и врач язвил: "Да у вас малярия", и мне так было приятно язвить в ответ, что только что пришел ответ отрицательный. А он все равно: "Перестаньте вы трястись". Я: "Извините, но не могу". У родителей денег было все меньше, и еды у меня было все меньше. Подруга писала письма, а я отвечала косыми строчками - от капель в глаза практически слепла.

Позже диагноз "заражение крови" сняли, заменив его на "острую ревматическую лихорадку" (под вопросом). Бабушка принесла мне воды, местной, и я ее с радостью (родное!) выпила. Температура спала, и она забрала меня под свою ответственность. Врачи развели руками и предупредили, что я буду мучиться с сердцем, с суставами, но она подписала листок и забрала меня из больницы. Дома выяснилось, что вода эта была непростой, что наша знакомая начитала на нее сильные слова. И сказала, что наговор на смерть мне сделала лучшая подруга мамы. А я не знала да и не могла знать, хотя перед болезнью мы как раз были у этой подруги в гостях.

Вот такая небольшая история, которых в моей жизни вагон и маленькая тележка.

А что после? Пришла в школу и училась на одни "отлично", так как все учебники по нескольку раз прочитаны. Одноклассники знали, что я должна умереть, и смотрели, будто воскресла.

Та, которая уже не я

Вернувшись к написанию романа после недельного перерыва, поймала себя на ощущении, что роман этот, находясь еще в начале своего пути и не обладая изысками в виде витиеватых описаний - все в нем предельно аскетично, имеет атмосферу, которую я с теплом храню в сердце: атмосферу девяностых в провинции. И даже песни из этих времен, которые я периодически переслушиваю, очень органично вписываются в фон: "Комбинация", Крис Кельми, Игорь Тальков, Виктор Цой... Они оттуда, откуда и выходит мой еще новорожденный роман. Самое главное, что я постоянно держу эту атмосферу с собой. Вот уехала на неделю, не писала и вернулась. Вернулась и вижу, что получилось то, чего я хотела. В романе. Хаос, драки, унижение, дети сами по себе, алкоголики, сплетни, измены, бедность, грязь... И среди всего этого живо чувство, люди умеют любить, когда кажется, что сердце на всю жизнь черство. И рассказы мои, в частности и честности, об этом. Я не хочу расставаться с прошлым, хочу страдать, обняв себя, голодную, восьмилетнюю, ночующую у соседей, за плечи, хочу стирать слезы невидимой рукой. Хочу пережить всю ту боль еще раз и еще, чтобы понять, насколько я счастлива сейчас, сколько дало мне мое тяжелое прошлое. Хочу этими текстами поддержать ту, которая убегала из дома весной босая, в синяках и со следами удушения на шее. Я не верю в то, что она - это я. Она осталась там, страдать, выкупать этим страданием мое настоящее счастье. Поэтому я шепчу ей: "Я не забыла. Тебя полюбят. Тебе будут сопереживать. Подожди немного. Еще чуть-чуть". Хочу протянуть третьекласснице булку, когда из еды только кипяток. Дать кучу разноцветных карандашей, научить кататься на велосипеде, подарить целую автоколонну из игрушечных машинок, насыпать гору песка... Лишь бы она больше не плакала. Та, которая уже не я.

В этой комнате любовь...

"В этой комнате любовь..."

Чуть не крикнула сейчас "Я люблю жизнь!" на всю улицу, потому что наконец-то засела на террасе, подальше от спящих. Кроме того, здесь халявный интернет. Не знаю, чей именно, но спасибо ему большое. Для нашего провинциального городка вай-фай - редкость, а вай-фай без пароля вообще сродни чуду. Так что чудеса случаются.

Бывало, в детстве выглянешь в окно на закат, и так кричать хочется - от восторга. Зажимаешь себе рот, не зная, что таких моментов будет меньше, чем пальцев на одной руке. Но продолжаешь молчать...

Ненавижу молчание. От него всегда тупые раны.

Буду представлять, что это мой личный кабинет. На этом и порешим. Теплая пижамка цвета грейпфрута - с маминого плеча. Любимая музыка, причем та, которую скоро услышу на концерте. Обзор на улицу - все как на ладони. Очень хорошо видны лица школоты, спешащей на мотоциклах хер знает куда, но точно в сторону шоссе. Что им там делать? Вот очередной межгород поспешил, последний на сегодня. Когда жила в областном центре, в пригороде, часто видела автобусы, спешащие домой, в родной городишко. Видела и ощущала, как сжимается сердце - в точности старая книга под гнетом. Провожала автобус глазами и шептала: "Счастливого пути". А ночью рыдала в подушку. Что тут скажешь, первый курс был адовым: новая система обучения, самостоятельная жизнь на квартире, а я еще такая маленькая, без денег, без друзей, сплю на раздолбанном диване, кутаясь в покрывало, дрожу от холода, ем раз в два дня, пишу стихи и делаю уроки до трех ночи каждый день. Это стоило пройти. И я прошла. С высоты пятого курса тогдашние хлопоты кажутся такими милыми. Хочется обнять себя, первокурсницу, погладить по голове и сказать: "Не плачь, крошка. Все наладится. Грядет время, когда ты будешь улыбаться перед сном..." А в то время стихи лились ручьем, наряду со слезами. И крысы размером в полруки были не страшны. Как мы не боялись с подругой, что они могут ночью нам носы откусить? Ничего, поймали. Почти всех.

Время было переломное, а "переломы", как известно, продуктивны. Я так любила открывать форточку в одной из комнат, слушать, как звенят колокола Успенского собора, как гудят поезда, как возле роддома взрываются фейерверки. Казалась себе такой маленькой. Впрочем, мало что изменилось. Я по-прежнему обращаю внимание на художественные детали этой реальности.

Ветер дует в окно. Трясется занавеска. Или кто-то невидимый стоит в углу и дрожит от страха. Да не бойся ты. Я не страшная со всем.

Кажется, что за спиной кто-то ходит. Благо, я заметила отчима. Но шаги продолжаются. Мне же всю ночь тут сидеть, с этими шагами и с тем, кто дрожит в углу.

Со мной Земфира. Кажется, я слушаю ее уже вечность. Почему нельзя очароваться человеком на чуть-чуть? Почему надо броситься в омут с головой? Наверное, это наше страстное сердце. Странно знать, что есть то, что мы не можем контролировать.

Зажгли фонари. Я хотела уже включить светильник. Зажгли... Никто не подходил, на лесенку не вставал, не зажигал, а у меня "зажгли".

Представила себя с длинной палкой на плече. Шагаю решительно, насвистываю песенку. А в трудовой поэтично написано "Она дарит людям свет".

Ой, парень занимается бегом. На часах 22:21. Нормально. У нас хотя бы экология хорошая. Беги дальше. Я разрешаю.

Комментаторская будка какая-то, а не терраса. Мама бы  многое отдала за то, чтобы просидеть здесь всю ночь, наблюдая, кто на какой машине приехал, с кем зашел в дом, сколько минут валялся под окнами. Почва благодатная - половина населения активно заливает за воротник.

О классиках. В студенческом и провинциальном обществе нужно цитировать классиков. Среди студентов и преподавателей сойдешь за умную, потому что собственное мнение никак не ценится. В провинции так можно закончить любой спор. Никто не пойдет против всем известных гениев. Да и вряд ли найдется у них в ответ что-то подобное. И в исследовательских работах требуют этой цитации. Так противно это делать, особенно когда ты - сплошная своя точка зрения.

О Набокове. Набоков - это отдельная тема, тема необъятного масштаба. Я могу говорить о нем вечно, причем без использования каких-либо критических статей - в последний год учебы отказалась от чтения критики. Люблю его своим страстным сердцем, пусть он и насмехается надо мной, презирает Россию... Как приятно говорить о нем в настоящем времени, как будто жив. Одно "Письмо в Россию" можно читать до слепоты. Не зная его биографии, я угадала его смерть... "Каков человек, такова и смерть. Гениальные", - сказала тогда. Что для Набокова "пошлость", для меня "мещанство". Боже, где же я писала про новизну? Ах да, в заметке о литературном направлении, в котором я пишу. В моей литературе нет мещанства. И еще... WOW - это уже из лексикона товарища Пелевина. Как же часто я его вспоминаю, а ведь не фанат.

О музыке. Музыка в тексте - это мелодичность, средство связи, которое выделяют в филологическом анализе текста.

О фантазиях. "Фантазии" - насколько же это правильное слово для всего, что в голове. Я привыкла именовать это "сюжетами". Это уже привычка. Осознаю, что привычка-то плохая, но ничего с собой поделать не в силах. Лежала на кровати, вглядывалась в тень на потолке и представила, что лежу на берегу океана: ночь, луна, тихая гладь, прохладный песок и я, довольный тюленик, разгоняю теплый ветерок ластой и улыбаюсь. Представляла, не закрывая глаз. И тогда до меня дошло, что фантазии иногда реальнее реальности. Вот почему так часто одолевает грусть. Реальность слишком бледна по сравнению с фантазиями. Америку я, конечно, этим рассуждением не открыла, но добавлю: художественность божьего творения, каждой секунды, никто не отменял.

Господи, как же красиво светят мигалки машин ДПС: синий, красный, синий, красный... И как некрасиво умирают люди.

Тем временем лягушка захотела перепеть Земфиру и перепела: я услышала ее трели. И главное - не квакает, а поет, тихо так, гармонично. Пыталась найти ее в траве - тщетно.

По улице гуляет пьянь, по дороге мчатся байкеры, а в нашем доме водятся призраки... Я сижу и не дую ни в один их своих тюленьих усов. Для приличия побояться что ли?

Вечером объездная дорога, находящаяся в нескольких километрах, давала о себе знать: начинала по-родному шуметь, но только дети знали слова этой песни. «Мир все еще не спит, — шептало шоссе. – Он всю ночь будет колесить по дорогам, превращая их в живые огненные ручьи. Каждый город превращается в золотую паутину, по нитям которой спешат тысячи жизней, спешат по своим важным делам, несмотря на то что за окном ночь, что добрая часть человечества уже спит. Но миру все нипочем… Кто-то же должен колесить по дорогам и вселять жизнь в серые ленты шоссе».
Временами шум машин затихает, унесенный порывом игривого ветра. Тогда начинают петь звезды. И их тоже слышат только чистые детские души. А для взрослых это всего лишь планеты, вращающиеся по орбитам разной формы. Дети знают гораздо больше. Они умеют создавать Вселенные.

У меня нет размера. Я принимаю в себя каждого, кто этого желает. Говорят, у Вселенной нет души. Это не так. Она есть, большая, больше, чем у кого-либо. Так и должно быть. Не может Бесконечное мира существовать без души. Каждой звездной ночью ты можешь узнать это, стоит лишь взглянуть выше себя и прислушаться.

Тогда я действительно ощущала себя Вселенной. Ни с чем не сравнимое чувство, которое никогда не повторится. Звезды действительно умеют шептать. Я слышала их шепот. Слышала не одна. Главное - находиться в абсолютной тишине, лучше за городом, и внимательно-внимательно слушать.

Сейчас я перебралась в город и слушаю шоссе. Оно ничем не хуже звездного неба. И смысл жизни для меня пока сводится к поиску того, куда же спешат машины в три часа ночи...

Но пока что 23:42.