Каучук Вселенной

Время искать ответ

и менять сгоревшие лампочки.

Z

Есть у нас в семье пальто, которое надеваем, когда нужно выйти на улицу. Советское, темно-синее, большого размера. С мехом неизвестного происхождения на воротнике и рукавах. Выхожу я, значит, в нем во двор (в "-15", кстати, а ночью было вообще "-32", и это в ЦФО!). Солнце слепит - прикрываю глаза рукой. Окунаю шелушащееся от мороза лицо в этот самый мороз. Великое буйство света! Устраивать бы святые праздники в такие солнечные дни! Иду назад, а впереди меня - моя тень. И так совпала реальность и музыка в наушниках, что картинка замедлилась и я почудилась себе если не апостолом, то героем мирового эпоса. От широкого шага полы пальто наполовину распахнулись, и на белом снегу тень моя предстала тем, кто я, быть может, внутри. Кстати, у меня есть фото, где тень моя - вылитый мужчина-солдат. До сих пор та картинка - с героем эпоса - в голове. Как фотография. А что, если это Бог показывает нам истинных себя? Как бы чувствовал себя человек, узнав, что в одной из прошлых жизней, может быть, в самом начале своего пути, он был тем, о ком слагают былины?

То, что мы не живем, а спим (даже когда не спим) - уже не новость. Еще Кальдерон писал, что жизнь есть сон. А сколько было философов с такой же мыслью до Кальдерона! В редкие секунды своей жизни я словно просыпаюсь. Точнее, даже не я, а моя душа. И тогда время останавливается. Все, что обычно движется быстро, начинает двигаться медленно. У моментов "пробуждения", "полного осознания собственного бытия" нет общего катализатора. Это всегда внезапно. Бывает, что "пробуждение" длится несколько секунд (превратившихся в целую вечность), как это было с наблюдением мной из окна поезда картинки, где по красной от глины земле под сеткой из проводов шагал человек. Я даже успела поразмышлять, что же такого в этой картинке, раз время остановилось (а человек все шел и шел). Напоминает кадр из фильма, который еще не снят. Художественно в крайней степени. В меня так картины Врубеля не стреляли, как выстрелил этот человек, не знающий ни меня, ни то, что идет он в кадре самого прекрасного фильма. У меня так часто во снах-фильмах бывает. Самые художественные моменты показываются в замедленной съемке. Ожившее произведение искусства. Представьте, что "Демон" Врубеля вздыхает и переводит на вас свой взгляд. Я испытала что-то подобное. Бывает, что я "пробуждаюсь" лишь на доли секунды. Как, например, с ножом, который ни с того ни с сего поехал на меня со стола. Если бы реальность не замедлилась, он точно упал бы мне на ногу. Но она стала тягучей, как патока, и я, совершив в сотую секунды сто мыслительных операций и интуитивных открытий, в замедленной съемке, опять же, поймала этот нож, когда он уже летел вниз. Еще один случай произошел вчера. Я, пробыв целые сутки за написанием статьи "Стих: апостериори", вернулась к ней на следующий день. Все мои жилы (как телесные, так и духовные) были крайне напряжены. Обычно, если я включаю свет, то делаю это на автомате. Но иногда реальность становится ясной, как вода в горном ручье, и время притормаживает. В такой момент я и включила светильник. Лампочка вспыхнула и почернела. Просто я отчетливо помню, как делала это не на автомате, а именно смотрела на выключатель, чувствовала его всей собой, а нажимала, наверное, душой. И из-за того, что время притормозило, процесс нажатия растянулся (в моем восприятии). Хотя, когда, будучи в приподнятом настроении, я обесточила целый дом, таких ощущений не было. Но возможно, что я их просто не заметила (не поймала). Случаев, когда я "портила" лампочки, наберется уже больше, чем пальцев на руках. Если бы это было раз или два, можно было бы махнуть рукой и забыть. Одна лампочка перегорела прямо над моей головой, когда я говорила об Иисусе Христе (хорошие вещи, не думайте). Почернела и повисла на липочке. Еще немного, и она бы свалилась мне на макушку. Так что не всегда они перегорают, когда я нажимаю на выключатель. Бывают перегорания дистанционные.

Если вспомнить, что в моей голове часто звучат ЧУЖИЕ мысли (в разговоре с внутренним голосом) и что я периодически вовсе не я (другое поведение и мышление), то можно уже собирать чемодан и отправляться на остров блаженных. Бывает, что мой текст - полностью чужой. Так я пишу под диктовку. При чем хочу что-нибудь исправить, а Голос в приказном тоне запрещает. Оказывается, у моей мамы такая же система. Так что сумасшествие наше - наследственное (у бабушки, кстати, не наблюдается). Есть признак, по которому я определяю, что я это точно не я. Я начинаю спать в другой позе - с убранными за спину и сомкнутыми руками. Со временем "наведывание в гости" становится все реже. В последний раз было очень давно. Выздоравливаю, что ли.

Мы забыли свое происхождение. Забыли, что являемся прямыми потомками богов. Мог бы не бог сочинить органную музыку Баха? Что его "Токатта", если не описание сотворения мира? Если не вращения и взрывы целых звезд? Что такое "Херувимские песнопения" Чайковского, если не щемящее и святое чувство в душе каждого православного в тот момент, когда он смотрит на дрожь лампады в темном углу, из которого кротко, но глубоко смотрит лик Спасителя нашего? Что такое "Вокализ" Рахманинова, если не страдание архетипа Женщины, потому что УЖЕ ПОЗДНО? И что же такое "Волшебный сад" Равеля, если не описание мирового романтизма, волшебства - всех сказок: народных, когда еще не было письменности, но были сказы, и сказок Гофмана, который писал их по ночам, но так боялся оставаться один, что сажал рядом с собой жену? И как, услышав Баха, не поверить в Бога - в себе?

У смерти в гостях

Хочешь избавиться от страха смерти?

Протяни ей руку, посади за стол,

выслушай, с чем пришла.

Один раз за все лечение от воспаления лёгких (неделя) я спала в палате одна, без старух. Лежу я у правой стены и смотрю, как свет из коридора падает на противоположные, пустые, кровати. В шесть утра придёт моя тётя (работала в больнице), сделает укол. В восемь надо будет сдать кровь, встать в очередь на давление. Выпить чай, отказаться от каши. Смотреть, как на воле отец строит ледяную горку для сына. Вытягивать шею, чтобы разглядеть дорогу, ведущую домой. Вспомнить, как сжимается каждый раз сердце, когда укол делает именно тетя. Не зовет в дальний кабинет. Не кричит. Не делает укол стоя, после чего ты даже ходить не можешь. А прокрадется в палату, как мышка, ласково попросит повернуться. И повеет от нее детством. Новым годом, когда дом был полон детей. Она будила меня тогда, легонько ущипнув за нос. Дядя был жив. С двоюродной сестрой мы были почти как родные. Сейчас мы не общаемся. Дяди нет. И тетя умерла. И дети, те самые, из Нового года, разбежались, позабыв имена друг друга. А тогда казалось, что сказка будет длиться вечно.

И, конечно, плакать, плакать, плакать. От того, что родители не рядом. От того, что утром заселят очередную старуху. От того, что в детстве снежную горку я строила сама, потому что отца у меня не было. И друзей нет, а значит, не придёт никто. Но приходит Она. Преодолев социофобию и расстояние, Она приезжает и находит меня в совсем незнакомом ей городе. Накануне я специально нарисовала для нее карту, раскрасила разными цветами, чтобы было понятно, что и где. Кажется, Она приносит пакет с фруктами. Мы сидим в приемном покое. После я встаю и смотрю в окно, за которым по кустам барбариса прыгают толстые снегири - лакомятся заледеневшими ягодами.

В последней палате лежит полоумный старик. Все ждут, когда он умрет. У него нет ни документов, ни родственников. По коридору ходят медсестры и санитарки, переговариваются, что его не возьмут в дом престарелых без документов и что, возможно, дети есть, только им до старика дела нет. И так каждый день. Днем его выкатывают в коридор на коляске. По ночам он выкрикивает разные слова в одной и той же интонации - звательной. Повторяет каждое слово по нескольку раз. Говорят еще, что спит он на деревянном щите. В палату не заглядываю, чтобы убедиться - страшно. В конце моего лечения он перестал кричать. И как-то все вздохнули с облегчением - умер. Стали говорить о другом.

Больница - это мост между жизнью и смертью. Однажды мне приснился сон, как я лежу на больничной кровати, и разные незнакомые люди приходят, ложатся на соседние, а после, через какое-то время исчезают. Испаряются. Уходят в Свет. Сколько людей зашли в эти двери и больше не вышли! У меня до сих пор перед глазами рука, свисающая из-под простыни в реанимации. Девушка, на тот момент младше меня, попала в аварию и была на искусственной вентиляции легких. Я смотрела на тонкие, как у пианистки, почти безжизненные пальцы и недоумевала: на ее месте могла быть я. Если бы посмотрела вверх, на лицо с трубками, то скорее всего упала бы без чувств. В реанимации работала моя бабушка - санитаркой, и я часто заходила к ней по каким-нибудь делам, поэтому видеть приходилось многое. Не знаю, выжила ли та девушка. Надеюсь, что да, хотя внутренний голос говорит, что нет.

На последних похоронах в нашей семье я удивлялась бессмысленности церемонии. Когда все рыдали возле тела, целовали его, причитали, убивались, я смотрела на большого зелено-золотого жука, кружащего над толпой, и думала, что это душа прилетела посмотреть на родных, где никто никого не любил. После, в церкви был обряд отпевания. Гроб поставили почти на пол. Батюшка читал молитвы, по обе стороны стояли хныкающие родственники. Я смотрю на тело, и глаза подтверждают, что оно - есть. Но душа не согласна. Она-то знает, что гроб - пустой. Я стою и не понимаю, как объединить эти два чувства, как не показаться конченым циником, радуясь, что душа освободилась от грузной и больной оболочки. Возле песчаного холмика все снова зарыдали. Гладили крест, землю, разговаривали с умершей. Они неосознанно думали, что она все еще привязана к телу. И лишь я считала, что здесь, среди слез и нелюбви, ей делать нечего. Прилетела - жуком - и улетела еще до того, как загорятся свечи.

Когда мне поставили смертельный диагноз и дали жить три месяца, о чем знали, конечно, только родители, я лежала в полуподвальном помещении, темном боксе, где на улицу вело одно окно и то с рифленым стеклом. Температура была около сорока, периодически ее снижали до тридцати восьми, но я все равно часто валялась в бреду. В одну из таких бредовых ночей в палату заглянула санитарка. Посещения были запрещены, и я редко видела людей, разве что медсестер из окна, выходящего в коридор. Жадно наблюдала за всем, что там происходило, чтобы совсем не одичать, и стала свидетелем побега бездомных детей через окно - видела в зеркале. Может быть, это был вечер, а не ночь и санитарка пришла убирать палату, но я вцепилась в ее халат и стала высказывать всю свою крохотную, десятилетнюю жизнь. Халат ее был потрепанный, местами в дырках, грязно-бордового цвета. Женщина показалась мне такой доброй, светлой и родной, что я говорила, наверное, около часа. Не помню, убиралась ли она. Помню ее фигуру и пышные волосы в свете из помещения, бывшего у бокса "предбанником". Знаете, человек в бреду реальность воспринимает выборочно. Она выслушала меня, успокоила, поддержала. Говорила что-то, но мало. Главное, что после нее осталось огромное чувство родства. С родителями такого родства не было, как с ней. За все время лечения, а это не одна неделя, я больше ее не видела. Не буду использовать громкие слова, что это мог быть мой ангел-хранитель, и скромно предположу, что меня навестил человек с подачи самого Бога. Есть такие люди - которые светятся. Уже выздоровев и спустя много лет, я ехала на маршрутке и увидела на остановке женщину в черном с рыжей, как солнце, шевелюрой. Внешне в ней не было ничего особенного, но она светилась внутренним светом. Я смотрела на нее все время, пока наша маршрутка не повернула за угол. Зачем она промелькнула в моей жизни и, видимо, навсегда засела в моей памяти?

Щепа

Имеет ли право любимый и любящий (одновременно) человек чувствовать одиночество? Не считается ли пороком наличие у него претензии? Хотя никакой претензии здесь нет, а есть страх: «Нормален ли я? Чего же мне все-таки не хватает? А может, я, упаси Господь, зажрался?» Не может же он откреститься от того, что физические километры внезапно превратились в ментальные! Двести-триста ментальных километров отделяют тебя и человека, который занимает важное положение в твоей жизни. Что-то происходит не то. Или происходит что-то совсем иное.

«Каждый умирает незнакомцем», - написал Камю. Камю любимый, во-первых, я не хочу умирать. И не умру. Душа в заветной лире... И тем более не хочу умирать, а в моем случае — жить, незнакомцем. Жить — и только — знакомцем. Очень хорошим знакомым, особенно любимому человеку. Чтобы не осталось темных пятен. Чтоб никакого нравственного туберкулеза — на рентгеновском снимке сердца. Карты — на стол! И больничную.

Я люблю тебя. Я так люблю тебя. Но это не мешает мне обнаружить в душе своей диалог без ответа. Диалог, который я спланировала сотворить с тобой, но — то ли луна еще не полная, то ли выпало недостаточно снега. Наверное, желание создать с любимым человеком единый организм — естественное желание. Нет ничего постыдного в том, чтобы искать себя вне себя. И ждать слияния: слез, рук, мыслей. Искать земное подобие Рая.

Никто не ожидает от меня с придыханием — слов. А между тем, их стоило бы потребовать. Как требуют у других любовь: «Я такой хороший. Люби меня!» Ремарк — у Дитрих. Человек — у Бога.

Услышь меня, Бог,

Слепого, глухого, немого.

Услышь меня, Бог!

Услышь хотя бы немного!

Пойми меня, Бог,

Ведь кто-то убил Ван Гога!

Сам он не смог!

Может, рукою Бога?

Узри меня, Бог!

Мне быть на Земле недолго.

Пусть я так плох,

Узри же другого Бога!

Еще немного и одиночество вместе с последней звездой разобьется о студеный пол моего дома. Осколки воткнутся в живот и ступни. Еще часа четыре.

А пока я — отщепенец. Нравственная и культурная щепа. Можно представить, что меня несет в центр мирового океана. Или как течет с проблеском звезд смола. И чужая вдруг рука берет спичку и подносит к моей голове.

Лекция "О любви": ч.3. "Дыня с изюмом"

Мама: Научу тебя вязать.

Я: Лучше научи меня разбираться в людях.

Быть для художника - неважно, художник ты в дипломе или художник слова/мысли - любимым не то что очень важно - это как дышать, и я искренне не знаю, как человек, которого разлюбили после стольких лет, вновь поднимает руки на уровне туловища, чтобы положить их на стол и сотворить очередную вселенную, а после - в небо, словно говоря Всевышнему: "Смотри! Я не меньше, чем Бог! Наконец-то я создал! Я все-таки смог!" Человек, будучи в любви, без зазрения совести утверждает, что любящий видит его таким, каким задумал его Господь. И вот разлюбил. И Господь раздумал? Что же делать? Нести бремя - теперь уже бремя - своей любви дальше? Такая любовь - это сиамские близнецы, один из которых умер. Лучше я полюблю тебя в одностороннем порядке, пусть ты даже не будешь знать обо мне, а если узнаешь, то, возможно, отвергнешь - ничего страшного. Я буду счастлив пить из этого источника: месяцы, годы, жизни. Это лучше, чем жить взаимным чувством - четыре легких, два сердца, но в одном теле, - а после смотреть на мертвые глаза, повисшую на втором плече голову. И тебе остается лишь одно - умереть тоже, потому что хирургическое вмешательство не избавит тебя от этой картинки в голове.

Но есть в феномене "Я больше не люблю тебя" и своя польза. Человек, который больше не любит, сначала чувствует облегчение, после удивление: "Как так? Совсем недавно я готов был отдать жизнь за этого человека, а сейчас..." И упрекнуть его не в чем - феномен же, доказанный и судьбы вперед движущий. Человек, которого разлюбили, но в этот момент любящий, как минимум, оказывается на пороге безумия. Сходное чувство испытывает ребенок, от которого оказались в роддоме, и причин не знает: руки-ноги на месте, заболеваний нет. Просто отказались. Отказались не от его тела, а от души - еще хуже. Свалить не не что. И ладно бы услышать "Я не люблю тебя", мол, и не любил никогда, уж прости. Слышишь же "Я больше не люблю тебя". Смотришь на себя в зеркало: "Руки-ноги на месте. Заболевания, по крайней мере, не видны. Все так же люблю. Все так же смеюсь. Все так же творю". Первым, кто видел твои творения, был любимый человек: обсуждали каждую деталь по пять часов. И со временем вдруг начал замечать, что слов от него все меньше, было пять часов - стало полчаса. Вот тогда надо было и бить в колокол, бежать с тонущего судна под названием "Любовь взаимная" первым, и, может быть, уцелел бы. А так скрываешься за "Может, разонравилось", "Может, я исписался". Оказывается, все гораздо проще - "Может, разлюбил". Если человек, которого разлюбили, скажет, что он разочаровался в любви, что ничему его эта ситуация не научила, можете смело плевать ему в лицо. Ситуация учит всегда. Возможно, она даже была запланировала Богом для этой самой учебы. Происходит такая же мобилизация сил, как перед лицом смерти. Логическая цепочка такова: "Если меня больше не любят, значит, я в чем-то был плох, так стану же я еще лучше, чтобы меня полюбили еще сильнее". Те, кто разочаровываются в любви, просто любят разочаровываться.

Возможно, все тем же Богом запланировано еще одно событие - встреча двух когда-то любящих друг друга людей. Тот, кто разлюбил, возможно, продвинулся по карьерной лестнице и уже с семьей. Тот, кому пришлось вырывать любовь из своего сердца с корнями и кровью, духовно стал выше себя прежнего если не на голову Бога, то, как минимум, на свою. Когда тебе приходится убивать в себе благо, исходя из обстоятельств, благо обязательно вернется - главное: не проворонь и впусти.

Только не стоит искать оправданий случившемуся. Станешь анализировать - выковыряешь из себя весь изюм. Просто у кого-то слишком мало терпения, чтобы видеть этот изюм, периодически на него натыкаться. Дыня с изюмом - очень оригинально. А этот кто-то, видимо, души не чает в постном хлебе. Видимо, дыней с изюмом у него хоть вилами грузи. Мало терпения и больной желудок.

Иным словом,

- Я Бог.

- Вопросов нет.

- Я девочка, 13 лет.

- Как устроена Вселенная?

Или, что еще точнее:

- Я Бог.

- Я больше не люблю тебя.

- Я девочка, 13 лет.

- Я люблю тебя больше жизни.

Если бы Христос или Кришна вновь спустился на землю, то Он бы оглох от молчания в его сторону. Человек интересуется подобным. Где найти еще одного Христа? В каком углу и какой вселенной искать второго Кришну? Не дай Бог найдешь, а Он возьми да разлюби еще. По логике, Господь должен быть самым одиноким существом в этом мире. Но он почему-то самый счастливый. Почему - ясно. Любит всех в себе и себя во всех. Его разлюбили - простит. Только сам разлюбить не может - любовь его, как и Он сам, вечна.

Любить для художника - будь ты писатель-алкоголик, нищий карикатурист или Иисус Христос - это как дышать. Дыши вместе с ним - а вдруг понравится?

Леди Абсурд

Выдумать бога

Шепотом: "Написано во время катарсиса".

Боль постоянна, просто на время мы забываем о ней.

Любовь созидательна. Если любовь ничего не создает, она изначально рождается гнилой, а после - вообще умирает. Любовь создана Господом для создания чего-то большего, чем любовь. Любовь преобразует то, что привыкли называть человеком, и делает из этого существа Человека. Человек по своей главной принадлежности - творец, потому что создан по подобию Господа. Все, что способствует творению, есть благо, в том числе и любовь. Созидание для любящих - это воздух. Любящие друг друга люди, особенно молодежь, обязательно испытают разочарование в любви, потому что их любовь привыкла только брать и существовать. Истинное чувство преимущественно дает: дает тому, кто любит, тому, кого любят, и, естественно, миру. 

Любовь истинная не сидит на месте, не привыкла задыхаться. Она смотрит на этот мир и создает новые. Потому что это для нее - образ жизни. Она должна созидать, чтобы жить. Вы можете жить с одним человеком, строить с ним семью, а любить другого. Это истинное чувство. Оно не требует от любимого человека ответного чувства, если его нет. Никого не заставляет что-либо делать против воли. Это стихия наравне с Огнем, Воздухом, Водой и Землей. Любовь - основная стихия. Пятая. Она создала четыре основных стихии и держит их до сих пор вместе. 

Чья любовь? Любовь людей друг к другу. Любовь людей к жизни, к этому миру, к природе. Любовь Господа к нам и наша любовь к Господу. 

Считайте, если вы полюбили, вам здорово повезло. Вы теперь равны Господу. Истинная любовь, пусть и не взаимная, не будет источником депрессии. Это всегда радость.

Когда любишь, забываешь, как дышать. Ловишь себя в ту секунду, когда не дышишь уже продолжительное время. Сердце болит, горит. Ты прикладываешь к нему кусок льда из морозилки в надежде, что станет легче. Но легче не становится. Ты уже не понимаешь, реальна твоя боль или нет. Что болит, сколько по времени. Хочется на воздух. Хочется обнять то, что ты полюбил. 

ЧТО. Иногда ты обязан выдумать свою любовь, если ее нет. Выдумать себе бога. Бога, который нужен лишь тебе. Этот неиссякаемый источник не истертых, новых, оригинальных идей, вечно бьющий ключом - без претензий, без какого-либо навязывания. Он есть. И ты готов поклоняться ему всю оставшуюся жизнь. Ходить за этой тенью и слушать ее гениальный лепет. Когда станет совсем тяжело, ты найдешь богу лицо. И ты поймешь, что любишь только своего бога всем сердцем. Любишь его идеи. Если уточнить, сам бог - это идея. Ты любишь идеи, которые создает идея в лице выдуманного тобою бога. Ты не хочешь узнать его поближе, заговорить с ним. Это совсем неважно. Главное - быть рядом, наблюдать, слушать, поглощать не переставая. Если найти соответствие в реальности, то это сродни любви к писателю, которого уже нет с нами. Только писатель и его творения слишком материальны. Твой бог - это всего лишь гениальная тень, твое вечное стремление.
И вот однажды ты встретишь своего выдуманного бога в реальности. И это будет превеликое счастье. Это сродни Второму Пришествию Иисуса Христа, но только в твою жизнь. Вместе вы - одно. Вместе вы можете создавать гораздо больше, чем вселенные. Вы готовы каждую клеточку своего тела и каждую мысль обернуть в красивую обертку, завязать бантиком и подарить ему.

Часто бывает, что вы станете богом для другого, не для своего бога. Такова жизнь.

"Кого ты все время ищешь? Идеи тебе нужны? Вон сколько писателей и литературы есть! Чего не хватает?" - спрашивают меня. Дело в том, что все эти идеи знают миллионы, если не больше. Они истерты до дыр. Не интимны. Я бы смогла полюбить лишь того писателя, которого никто в жизни не читал. Он бы был только моим. Его идеи знала бы только я. Он бы стал для меня богом. Только таких писателей вряд ли найдешь.

Каждый поднимает самооценку по-своему. Я же люблю себя лишь за одно - мысли. Если день прошел без череды достойных мыслей, день прошел зря. Я боюсь потерять дар оригинально мыслить. Боюсь потерять то, за что себя люблю. Боюсь потерять то безумие, которым стала обладать в последнее время. Безумие - это не сумасшествие. Безумие как любовь - к чему-то приведет, не к плохому, не к хорошему, а к иному. Поставит на новый путь познания. Я так долго его искала. Пыталась создать. И вот я с ним сижу сейчас. Не знаю, как оно возникло. Возможно, его принес с собой мой выдуманный бог. Мой бог, ради которого я готова обезуметь окончательно.

Такое светлое чувство, будто солнце внутри.

Если бы я не написала это, умерла бы от разрыва сердца.

От куска льда осталось лишь горячее пятно на рубашке.
Я снова дышу. Я знаю, зачем дышу. Знаю, для кого дышу. И пусть я никогда не встречу его в реальности, он есть, хотя бы в моих мыслях. Он много дает, не зная об этом. Он дает желание идти и жить дальше.

Обретая своего бога, ты теряешь людей, с которыми раньше общался. Они больше не нужны.

Цените то, что заставляет вас думать.

Нет зла. Нет добра. Есть только то, что убивает, и то, что дает жизнь.