Близкие близкие: окружение Леонида Андреева

Текст о Леониде Андрееве написать проще всего, но я не ищу легких путей — я напишу о тех, кто его окружал, а точнее — о его второй жене Анне Ильиничне Денисевич (Карницкой), дочке Вере, двух сыновьях (Савве и Валентине) и внучке — от той самой дочки (Ирина, дочь Веры — автор книги «Далекие близкие»). Именно о них не потому, что я как-то по-другому отношусь к двум другим его сыновьям (от первой жены) — Вадиму и Даниилу, а потому, что я их писем не читала и в биографию их не углублялась. Знаю только, что Даниил Андреев — автор той самой «Розы мира» — чувствовал всю жизнь вину за смерть матери, а потом и бабушки: первая умерла от послеродовой горячки, а бабушка (мама матери) — от дифтерии (заразилась от Даниила). Мачеху Анну он не признавал и, гостивши у отца, хотел утопиться в Черной речке — от горя (отец обвинял его в смерти матери), но его вовремя заметили. Даниил, в отличие от Вадима, у отца не появлялся, и Вера о нем практически не упоминает — знает, что где-то растет ее брат по отцу, и всё. Ах да, и еще напишу о замечательной матери Андреева — по ее письмам к нему.

Мемуары Веры Андреевой («Дом на Черной речке») — одни из лучших воспоминаний, что я читала (а читала я много). Вера — удивительно тонкая душа. Память ее поразительна. Если хотите окунуться в быт писателя (если вы такой же поклонник, как я) или просто начало 20-го века, прочтите этот душевный памятник обязательно. Наверное, нужно было, чтобы на прошлое взглянула именно женщина — кроткая, жалеющая, любящая. Это вообще памятник не только семье Андреевых, но и эпохе (уходящей) в целом, памятник императорской России и беззаботному — вопреки войне и революции — детству. В записях Веры мы видим, каким был Леонид: шутником (любил всех разыгрывать), а порой таким серьезным, что становилось страшно — за него; романтиком — выдумывал истории, в которые дети верили, гулял с ними, учил видеть прекрасное. Дети стоили друг друга: Савва был всеобщим любимцем, его постоянно баловали, Тин (Валентин) был заводилой во всех проказах, а Вера старалась не отставать — бегала с мальчишками наравне. Дети жаждали внимания отца: ранним утром они мчались в соседский сад за земляникой, чтобы отец положил ягодки в крепкий, почти черный, чай, размял их ложкой и улыбнулся. Так они его любили. С матерью же были холодны. На мой взгляд, она просто не чувствовала себя матерью, как не чувствовала, например, Цветаева, пожалевшая сто раз, что родила. Чем еще занимались дети? Воровали фрукты и ягоды у соседа, ходили за грибами, прыгали по диванам, делали шалаши из снега, катались на плотах по заливу, бросали кошку с третьего этажа, — и это еще не весь список. За проказы их запирали в отдельной комнате, но и оттуда Вера плевала в кур. Несколько раз дети оказывались на грани жизни и смерти. Например, когда обнаружили мину, выброшенную на берег, и хотели ударить по ее шипам. Один удар, и она бы взорвалась, но откуда ни возьмись выбежал Леонид и начал кричать. После таких выходок детям здорово доставалось от его руки и ивового прута.

Со смертью Леонида из дома на Черной речке ушла жизнь. Анна практически перестала контактировать с детьми и ушла в себя, а потом вообще заболела. Ее увезли в Выборг, побрили налысо и оставляли привязанной на балконе в тридцатиградусный мороз. Так в то время боролись с высокой температурой. Из дневника Анны мы узнаем, как она мучилась — больше морально, чем физически. Из ее жизни ушел единственный свет — любимый Леонид. Любимый — даже несмотря на то, что он ей изменял и целовался с другими женщинами (и она об этом знала). «С людьми — тоска до боли», — пишет Анна Ильинична. А с Леонидом все было по-другому. С ним можно было говорить обо всем, и все ему было известно. Анна была женщина образованная, начитанная, поэтому неудивительно, что у нее так ни с кем особо и не сложилось. Ей нужен был друг, писала она, который поклонялся бы Леониду. «Возможно, это будет женщина», — добавляет она. Но друга не будет. Она всю жизнь будет горевать о своей потере, и даже дети ее не спасут. Позже Савва — обратившийся к вере еще в юности — будет жалеть, что его мать так и не поняла, что смерти не существует, что во главе жизни стоит радость, а не страдание. Анна хотела написать книгу воспоминаний и даже делала заметки, но так и не осуществила задуманное. Под конец жизни она совсем упала духом (так же, как и Валентин, кстати). Зато достойным летописцем семьи стала Вера, ее дочь. Единственная вернувшаяся в СССР из эмиграции (в 1960-м году).

Савва был артистом балета. Писал брату Валентину огромные — на тонкой бумаге — письма, которые потом еле-еле влезали в конверт. Это самый оптимистичный член семьи. Наверное, поэтому он мне так близок. Савва проводил свое время за танцами, которые не считал чем-то серьезным, за любованием пейзажами Буэнос-Айреса и сердечными терзаниями. От него ушла молодая жена. И многие строки посвящены вопросу: «Как же так вышло?» Но ничего, вскоре он нашел новую и стал, наверное, счастлив. Именно к Савве попадает архив матери после ее смерти. В частности, дневник Леонида, из которого он пересылает Валентину целые куски. Например, кусок о том, что их отец в тайне от матери целовался с разными барышнями, вплоть до последнего года жизни (1919-го). Очень много в словах Саввы — любви, трепета, восторга. Не знаю, встретились ли братья под конец жизни (не виделись к тому времени 28 лет), но они видели друг в друге единственную опору: «Мы с тобой одна плоть и кровь». На Веру они не ставили, не давали ей шансов кем-то стать, быть особенной, но таки она написала об их детстве, она обобщила их опыт жизни рядом с гениальным отцом.

Валентин по характеру очень похож на свою мать. В последних письмах брату он сожалеет, что так бездарно прожил эту жизнь. Мог бы сделать многое, быть счастливым, а в результате потерял здоровье и ждет очередного богатого заказа для фирмы, в которой он работал, чтобы выйти из нужды, поднять голову и наконец-то зажить в свое удовольствие. «Не судьба, а говно», — сетует Валентин, и, если бы его мать, Анна, имела такую же смелость, то заявила бы то же самое. Жизнь его была полна бытовой суеты и сожаления, что он так и не вышел из категории «сын Леонида Андреева». Так и не стал кем-то значимым. Отдельным Андреевым.

Анастасия Николаевна Андреева, мать писателя, ушла из жизни так, как уходят героические матери. После смерти сына она хотела повеситься, но ее спасли. Остальные дни она просто доживала — сын был ее смыслом жизни, она дышала им, гордилась, нарадоваться на своего Котурочку не могла. Удивительно, как у такой матери — полуграмотной, пишущей со страшными ошибками и путающей слова, над чем Леонид постоянно потешался — родился такой великий сын. Так и вспомнишь Альбера Камю, лауреата Нобелевской премии по литературе, рожденного глухой и неграмотной матерью. И если Камю не восстановился после смерти матери, то Анастасия Николаевна так и не восстановилась после смерти сына. Она вернулась в дом на Черной речке и до последних дней своих разговаривала с сыном, носила ему чай. И в один из дней ее просто не стало — тоска оказалась сильнее. 

Я не знаю, кто любил бы свою мать сильнее. Иногда, когда мне пишет мама (с такими же ошибками: «лутше», «бутерброт», «купиш»), я вспоминаю переписку Леонида с его матерью. Если человек не знает грамоты, это не значит, что человек неинтересный. Мама Леонида (как и моя мама, собственно) была удивительной персоной. Несмотря на свои орфографические и пунктуационные препоны, она продолжала слать Котурочке письма. Так она поднимала ему настроение. Пересылала ему вырезки из газет, сообщала то, что говорят о его творениях в народе, описывала свой быт, состоящий из гостей, игр, церковных праздников, молитв и суеверий. В ответ Леонид присылал ей настолько смешные тексты, что они не сразу доставались Анастасии Николаевне — письма вырывали у нее из рук и отправлялись по домашним. Письма действительно очень смешные, чего только стоит фраза «Едим мы, как воробьи, всякое говно» (они тогда с Анной путешествовали по Италии).

Примечательно, что эту книгу я не покупала. Досталась она мне, так сказать, по судьбе. Подарил ее мне человек, которого я 4 года назад страстно — и, судя по всему, невзаимно — любила. Я ему — цикл стихов, он мне — книгу. Вот такие в моей жизни бартеры.

ГОРШЕ (О ВСЕВОЛОДЕ ГАРШИНЕ)

Так уж вышло, что с творчеством Гаршина меня познакомили не преподаватели филфака, а Валерий Гиндин, психотерапевт-нарколог, автор книги «Психопатология в русской литературе». Книга спорная, но интересной от этого быть не перестает: как-никак взрослым мужам, классикам, о которых на филфаке, а в школе и подавно, говорили с придыханием, специалист, обращаясь к науке, ставит неутешительные диагнозы. Я тоже преподаватель, но никогда с придыханием не говорила, даже наоборот — всегда доказывала, что классик литературы — тоже человек: Достоевский завидовал Тургеневу (второму платили больше), Цветаева ушла от мужа к женщине, Лермонтов нарывался на конфликты, Лев Толстой абьюзил семью, Чехов писал об азиатских проститутках, основываясь на практике, и так далее и так далее. Помню, как студенты из глубинки выпучили на меня глаза: «Как? Цветаева ушла к ЖЕНЩИНЕ?» Видимо, у них мир в тот момент перевернулся, а я, так сказать, поспособствовала (всегда рада). Но пусть знают правду — стихи о любви к женщине может писать не только мужчина. Ничего, мой прежний мир тоже трещал по швам после «Кавказского пленника» Маканина — трещал и развалился, с того времени скреп я всячески избегаю. Это не для того, чтобы очернить того, кто, по мнению многих учителей, питается амврозией, а для того, чтобы учащийся понимал: образца для подражания не существует, во всех гениях есть что-то, что объединяет их с современниками — сомнения, страсти, самобичевание, страх, зависть, измены, ревность, нищета, а особенно — смерть.

Насколько я понимаю, перед тем, как написать очерк о Гаршине, Гиндин так же обратился к Беляеву, как и я. Очерк содержит целые абзацы из этой биографии. Книга Беляева — тоже спорная хотя бы по той причине, что написана в далеком 1938-м году и насквозь пронизана марксизмом-ленинизмом. Беляев осуждает царский режим и восхваляет социализм, а ведь это те самые 30-е — когда людей (не побоюсь этого слова, лучших мира сего) стреляли как мух и зарывали в общей могиле. Странно наблюдать негодование массовыми ссылками в Сибирь и смертельными казнями от того, у кого под боком сидит не меньшее зло. «К русскому народу власть относилась, как к скоту», — пишет Беляев. Только вот когда было иначе? Но не подмажешь — не поедешь. Видимо, и в те времена нужно было в каждую книжку сунуть известную идеологию, чтобы тебя не сочли врагом режима. С тех пор мало что изменилось. У какого фильма больше шансов получить государственное финансирование: о Великой Отечественной войне или о том, как плохо живется в детских домах?

Но мы все-таки о Гаршине. Друг Тургенева и Репина — первый считал его классиком при жизни, второй восхищался красотой и писал с него сына Ивана Грозного. Новеллист — еще до Чехова. Это его сначала встречали овациями и качали на руках — за военные рассказы и «Красный цветок». Это он прибежал, окрыленный, домой с криками: «В России появился новый первоклассный писатель!» (о Чехове — прочитав его «Степь»), а не наоборот. Человек, страдающий от биполярно-аффективного расстройства, которое в ту пору, естественно, не диагностировали и «лечили» заточением в «Сабурову Дачу», где вместо лечения попросту истязали (об этом «Красный цветок») — страх безумия преследовал Гаршина всю жизнь. Психическое расстройство мешало благополучию — под конец жизни Гаршину пришлось уволиться с работы, а литературной деятельностью заниматься он не мог, депрессивная фаза на этот раз затягивалась. Его мучали головные боли, он чуть ли не 24/7 рыдал, не ел, не спал, все чаще думал о самоубийстве (держало одно — жена). После депрессии логично наступала маниакальная фаза — Гаршин садился на коня и отправлялся по деревням с призывами уничтожить мировое зло любовью и всепрощением (и хоть он общался с Толстым на эту тему, читал все его труды, толстовцем себя не считал). Семья объявляла его в розыск и находила спустя несколько дней у каких-то незнакомцев, где Гаршин, с бешеными глазами, немытый и рваный, разговаривал сам с собой. Последние деньги тратил, как Врубель — на всякую ерунду типа духов или перчаток (а есть было нечего). Зимой наступала ремиссия — наконец-то он мог работать. Получал 80 рублей за страницу, когда именитые (а он был известен на то время) получали все 300. Не ценил себя страшно, даже после оваций, которые ему устраивали читатели: вставали с кресел, просили выйти на бис, выкрикивали имя. Характер он имел мягкий, кроткий, меланхоличный, поэтому не мог согласиться с этим признанием. Это сейчас у данного психологического явления есть точное определение — «синдром самозванца». А когда синдром сочетается с таким психическим расстройством, как БАР, то пиши пропало: человек живет эту жизнь, словно тащит на себе камень, который с каждым годом растет. Истощенная резкими переменами психика попросту не выдерживает «ударов судьбы» — конфликтов, бытовых проблем, рабочих вопросов, а ведь помимо «ударов судьбы», дамокловым мечом висит мировоззренческий вопрос — «как сделать так, чтобы в мире стало меньше зла?»

Нельзя не провести аналогию между Гаршиным и Горьким — оба идеалисты. Верили в справедливую власть, мораль, добродетель, человека — в целом. У обоих наступило разочарование. Горький увидел, как студенты, которыми он так восхищался, издеваются над женщиной легкого поведения (намылили пол, поставили ее руки и ноги на блюдца и толкали в зад), когда как Гаршин наблюдал казнь террориста, стрелявшего в императора (хотя он был уверен, что казнь не состоится — накануне он разговаривал с Лорис-Меликовым, и тот уверил его, что поговорит с императором). Горький выстрелил себе в грудь, но выжил. Гаршин бросился в лестничный пролет — и нет. В ту пору Гаршин ушел с работы и всячески стыдился своего существования — можно сказать, его содержали жена и друзья. Он хотел заниматься литературным трудом (только он приносил ему радость), но — в силу своего скверного состояния — не мог. Для человека пишущего подобный ступор не новость, но Гаршин считал, что только писательство оправдывает его существование, к остальному быту он попросту не был приспособлен. Работа горняком его пугала, офицером он быть не хотел (хотя ему давали звание — офицерам было запрещено заниматься литературной работой), а ведь хотел поступать в медицинский — уж больно ему нравились естественные науки. Только вот гимназистов не брали в университет, только в технические институты. Мать сбежала с его учителем, которого — после доноса отца мальчика — отправили в ссылку (она поехала за ним), и до скончания дней гнобила своего сына за то, что тот общается с отцом (более того, он с любовью описал его в одном из рассказов). А в один из последних дней вообще — прокляла. С детства Гаршин чувствовал себя жертвой, может быть, даже виновником — семейного конфликта. Он не мог перечить ни матери, ни отцу — слишком их любил. Его даже не вынуждало стать независимым то, что мать бросила его с братьями в Петербурге, а сама уехала в Харьков. Одно время он жил в пансионе, а потом переселился к своему другу. Оба родителя часто «кидали» его с оплатой жилья, и на мальчика начинали косо смотреть. Неудивительно, что он постоянно себя чувствовал «униженным и оскорбленным».

Между тем, Гаршин прославился военными рассказами — участвовал в войне против Турции. Рассказами, которые доказывали не русскую удаль, а бессмысленность войны. Солдат в любом случае — человек, и в каждом человеке есть хорошее, даже в самом гнусном. Неизвестно, чтобы стало с Гаршиным на войне дальше, если бы не ранение в ногу. Возможно, погиб бы еще раньше — сначала морально (после того, как встретил бы смерть своих товарищей), а потом и физически (бросившись в атаку с отчаянным чувством одиночества). А так он вернулся в светскую жизнь «послом мира», что соответствовало тогдашнему настрою интеллигенции — отсюда и известность. Гаршин был голосом эпохи.

Еще в юношескую пору он пытался бороться с несправедливостью, которую творили власть имущие. В Санкт-Петербургском горном институте, как и в других высших учебных заведениях, было неспокойно. То и дело возникали забастовки. Часть учащихся выдвинула директорату требования: открыть казенную библиотеку и музей института, куда студентов не пускали, дать возможность следить за раздачей стипендий, которая происходила произвольно. В результате из 384 студентов около 200 отчислили. Тех, у кого в Петербурге не было отца или матери, выслали на родину с жандармами. Это было одно из первых серьезных впечатлений ранимого юноши — сердце его закровоточило. Рассказы год от года становились все мрачнее и мрачнее, даже сказки (героев сказки «То, чего не было», насекомых, раздавил кучер). Появился мотив бессмысленности борьбы, потому что «все мы умрем» (с этим не поспоришь). И мы начинаем понимать, что сердце автора не переставало кровоточить — вплоть до трагического конца.

В депрессивной фазе Гаршин стал заложником, как я говорю, «уробороса ничтожества»: «я чувствую себя ничтожеством потому, что ничего не делаю (не занимаюсь литературным трудом), а ничего я не делаю потому, что чувствую себя ничтожеством (виновным — за выходки в маниакальный период)». В такое, непростое, время он надеялся только на то, что скоро наступит ремиссия (она наступала зимой) и он снова начнет писать, и на то, что в этот раз обойдется без бреда и галлюцинаций (и «Сабуровой Дачи»). «Дача» уничтожала его — он не мог без содрогания вспоминать сцены, которые там наблюдал. Там ты еще острее чувствуешь социальную несправедливость — пациенты просто были не в состоянии ответить тем, кто над ними издевался. Там ты, если находишься в сознании, понимаешь, что любая власть строится на угнетении, унижении, запугивании того, на кого эта власть распространяется. И мы, по сути, пришли с того начали — есть власть, а есть народ, которого власть считает скотом («захочу — покормлю, а устану кормить — убью»). Безусловно, это понимание варварской власти, не цивилизованной, но когда в России была цивилизация? Как писал Чаадаев, великий человек бросил нам плащ цивилизации, мы плащ подняли, а к цивилизации не прикоснулись. Цивилизация строится на просвещении, а просвещение невозможно без любви человека к себе и другим. Нация выйдет из тупика варварства только тогда, когда осознает: «Мне плохо, моим детям плохо, соседу плохо. Я хочу, чтобы нам стало лучше». Встанет и что-то сделает. А пока — разрозненность, «моя хата с краю», «молчи — за умного сойдешь». И «все плохо, а будет еще хуже», несущееся из всех «утюгов». Вставать действительно трудно, но даже из гроба — встают.

Гаршин погиб в 33 года. Я не могу продолжить абзац словами «мог бы жить и жить», потому что слишком ранимым был Гаршин. У такого человека каждое плохое слово в его адрес —как нож по сердцу. А мать на плохие слова не скупилась. Когда молчала мать, открывал рот сам Гаршин — винил себя по любому поводу. Вдобавок — сплетни в литературных кругах, ссоры, стычки с городовыми (вступился за девушку легкого поведения). Гаршин собирался поехать на юг — подлечить здоровье, но перед самым отъездом состояние ухудшилось (очень похоже на диэнцефальный криз) и Гаршин добровольно отправился в лечебницу доктора Фрея — чтобы, если вдруг нагрянет делирий, ему сразу оказали помощь. Только вот Фрей умыл руки и выставил Гаршина за дверь — боялся, что тот совершит суицид и очернит репутацию клиники. Человек с психическим расстройством не нашел квалифицированной помощи и, совсем отчаявшись, ушел из этой — полной страданий и горя — жизни. Ничего хорошего. Испанский стыд за человечество, которое не смогло протянуть руку: ни Гаршину, ни Цветаевой. Очерк о Цветаевой я назвала «Здесь было не очень». Но то еще мягко сказано — здесь не то что не очень, здесь порой невыносимо.

Отзыв на книгу "Вирджиния Вулф: моменты бытия" Ливерганта

Прочла - давно и с трудом - книгу товарища Ливерганта о Вирджинии Вульф ("Вирджиния Вулф: моменты бытия"). Исплевалась вся, пока читала. Мало того, что он анализирует ВСЕ тексты Вульф (не все их читали, а если читали, то не все, поэтому многое оказалось бесполезным), так он и пишет еще так, что извилины завязываются морским узлом. Я думала, это перевод такой (и что товарищ Ливергант - немец проклятый), но нет, это великий и могучий РУССКИЙ СИНТАКСИС! Если хотите ознакомиться со всей эквилибристикой современного русского языка, то, определенно, прочтите. Помню, нас на филфаке просили найти предложения с множеством предикативных единиц (для самого сладостного, извращенного то есть, анализа), так мы находили, максимум, с 16-ю. А тут - я даже боюсь предположить, сколько. Если брать содержание, то, по сравнению с, например, "Жизнью Антона Чехова" Дональда Рейфилда, в которой минимум авторского мнения и максимум письменных источников, книга Ливерганта, по большей части, эссе, дающее абрис. Я все еще считаю, что основное в биографической литературе - информация, а не автор, и что давать эту информацию необходимо, обращаясь не к Бродскому, смотрящему на язык как на поле переводческой битвы, а к Пушкину, языком этим дышащему.

Литночь

Проза Толстой - наркотик. Не могу оторваться, а если отрываюсь, то только на то, чтобы зажать себе рукой рот и не разбудить никого восторженным воплем (и без того слыву - и плыву - безумной). Или на то, чтобы остановить слишком быстрое сердцебиение (обычно оно возле 60-ти топчется). Не остановлю - зафиксируют первую смерть от творчества Татьяны Толстой (книга будет у меня в руке, как у Марата - останется сложить дважды два). Или чтобы наконец-то нормально задышать, а то в зобу дыханье сперло и перья, черные в зеленый отлив, от озноба литературного ощетинились. Внутри что-то яростно, но тихо клокочет: то ли душа, родные сигналы в очередной раз поймавшая, то ли любовь к русскому языку, плавно перетекающая в любовь к русской классической литературе и русской самобытности, если уж взять лопату вместо совка. И клокот этот - эмоциональный, интеллектуальный, бессознательный - ничем не заглушить. Минут 20 прошло, а он - есть, где-то под ребрами, правым боком к сердцу. Как океан, в котором вдруг одномоментно запели все живущие в нем киты.

Большая стрелка мчится на встречу с маленькой - у цифры “один”, как у метро или торгового центра. Кот, отпетый бандюган, воплощение не только Али-Бабы, но и остальных сорока разбойников, вгрызается мне в ногу, одетую в связанный мамой следок. Когда Пащёнка (”пащёнок” в нашей семье - и возможно, что в диалекте вообще - это “подленький малый”) не было и его не приносили в пакете, на дне которого он, тощий и с больными глазами, болтался, я написала стих со строчками: “Охотник-кот залез на ствол: до птиц дорога длинная”. Кот еще не рождался (и не застревал в заборе, где его и нашли), а стихи о нем уже были - вовсю.

Бабушка еще зовет его “Стрикулист” (в том же диалекте - “шустрый малый”). Это самый русский кот из всех. Типичный: черно-белый, "носастый и голенастый". Тот, о котором все легенды и сказки. Не “достопочтенный хранитель дома, сливок бытия”, а мошенник и бандит, дорогие наушники в полночь однажды сгрызший. Быстро бегающий и быстро жрущий. Засыпающий - в прыжке.

“Крутится планета.

Спать пора планете.

Все уснут, а этот

Зашуршит в пакете,

Со стола на кухне

Фантики утащит

И с разбега рухнет

В приоткрытый ящик.

Там уснет, уставший

От забот и бега.

Наказанье наше,

Вроде оберега”.

Болтающий (на своем кошачьем), с нами постоянно пререкающийся, кусачий и нежный одновременно. Мужчина, сын и внук. Лежит вон на полу, пятки горячие вылизывает. Через минуту будет по клавиатуре скакать - этими же пятками.

Дом спит. Я - нет. Ничего не меняется за 28 лет. Выключены телевизоры, молчит радио. Изредка - то в одном углу, то в другом - раздается (так и просится “женский визг”, но - нет) женский храп (современная адаптация). Слева, под локтем - не поверите - мерный кошачий, почти детский сопот: скопытило, вытянулся в струну, ноги балеруна. Мне бы так засыпать - бежать куда-то, бежать, а потом бац и уже храпишь под кустиком. Никогда быстро не засыпала, ну разве что после бессонных марафонов - могла и в автобусе, и на паре, где только не. Помню, нам что-то говорят, на доске пишут, мел казенный тратят, а у меня, простите, дамы в кринолинах и руки у них белые-белые, будто пудрой присыпленные. Не зря на первом курсе узнали, что жизнь есть сон.

Под конец дня голова очищается от шелухи. Прошлое твое представляется голым и без прикрас: женщина смыла косметику и разделась. Хочется взять лупу и рассмотреть пушок на ее мягкой щеке - что-нибудь из детства. С ранящими душу подробностями. Деревня, вьюга, нищета. Везешь деревянные санки, нога проваливается в снег. На ужин - вареная свекла, а если повезет, то придут гости и, помимо водки, принесут колбасы и хлеба. Но так хорошо здесь, с поющими китами под сердцем. Здесь тепло и кормят вкусно, а там - голод и холод. Здесь я знаю, кто я есть, а там - девочка, грубая и от беззащитности озлобленная. Там - тьма, тьма и тьма, а под ней, как в аду, лед. Когда-нибудь я об этом напишу (и буду долго и громко плакать).

Я так же прерывала свое чтение только 2 раза в жизни: когда перечитывала дневники Камю и когда, опять же, перечитывала свою, сильную и больную, вещь. Читаю и останавливаюсь. Нет, нет, не могу дальше. В детстве смотрела в форточку на закат и ловила себя на желании кричать - от красоты. Текст - это тоже закат. Восход. Луна. Звезды. Солнце. Море. Горы. Водопад. Порою - самое гениальное - все вместе. Еще одно доказательство, что человек и Бог смотрят на одни и те же вещи, в одну и ту же сторону. И любят - все, что видят.

В огороде бузина (о способе рифмовки у ранней Ахматовой)

Уже не помню, какого я читала литературоведа - именитого или не совсем, но он написал в своей статье то, что я давно замечала в поэзии Анны Ахматовой, только не могла оформить. А замечала я особый литературный прием: способ рифмовки, когда первая половина строфы не связана со второй по смыслу. Своего рода "в огороде бузина, а в Киеве дядька". Тот литературовед, кстати, Ахматову в мягких выражениях хулил - за такое "безобразие". В безобразии Анну Андреевну я обвинять не имею права, поэтому встаю на благородный путь поиска истины. Если так рифмуют, значит, зачем-то это поэтам нужно? Пишу "поэтам", потому что сама как поэт данным приемом "грешу". Это, кстати, и послужило причиной написания следующего камерного исследования.

Ранняя поэзия Ахматовой (сборники "Вечер" и "Четки") - богатый материал для литературоведческого труда. Тем более, что я поклонник ее поздней поэзии, а на раннюю, местами написанную в подражательном духе, серьезно ни как читатель, ни как исследователь не смотрела. Проделав кропотливую работу, я нашла подтверждение тому, что гениями не рождаются, а становятся, что даже у великих мастеров слова есть, не побоюсь этого определения, свое - бездарное - начало. Сразу оговорюсь, что полностью бездарными можно считать лишь самые ранние стихотворения, и их всего-то два-три. Надо же было с чего-то начинать (и кому-то подражать). Возможно, гении и отличаются от талантов тем, что подобных "проб" у них в разы меньше. Именно по этому признаку поэта Марину Цветаеву я ставлю выше. Хотя есть и другая причина, основная, связанная с охватом архетипических образов.

Задумывались ли вы, зачем человек пишет стихи? Этот вопрос я любила задавать своим студентам (и даже школьникам). Чего только в ответ не слышала. Насмеялась всласть. А я ведь задаюсь этим вопросом чуть ли не каждый день. Первый самый популярный вопрос - "в чем смысл бытия?" Второй - "в чем смысл поэзии?" Пока что я нахожу 4 причины создания поэтического текста:

1. Сублимационная, то есть передача своего внутреннего состояния с целью:

- фиксирования,

- попытки отпустить проблему,

- открытия души и ее облегчения,

- и проч.

2. Публицистическая, подразумевающая донесение до читателя определенной мысли, воздействие на него и как результат убеждение. Это гражданская и, как ни странно, юмористическая поэзия. Гражданская поэзия бывает одновременно и юмористической по той причине, что они имеют общую цель - воздействие на читателя. Чисто гражданская, без налета юморески, поэзия не только воздействует, но и убеждает.

3. Суггестивная - когда целью творчества является желание передать ту или иную атмосферу и тем самым внушить ее читателю. Данная функция может действовать одновременно с сублимационной или экспериментальной.

4. Экспериментальная - когда поэт задается вопросом, что у него получится, если. Этим грешили, в основном, наши футуристы и ОБЭРИУты.

Конечно, функции плавно перетекают друг в друга, действуют в совокупности и порою сложно с точностью определить, зачем написан только что прочитанный текст (и уверенности в том, что текст пишется, чтобы его прочитали, некоторым будет достаточно). Моя же голова видит, что определенные литературные приемы действуют только в одном направлении влияния и только в определенной лирике. Прием "в огороде бузина, а в Киеве дядька" - частый гость в поэзии, написанной с сублимационной - самой распространенной, как я считаю - целью.

Для статистики я считала не тексты, а именно приемы (разы использования). С большим отрывом вышла вперед экспозиция внешнего пространства (за рамками лирического героя) перед переходом на личное (в частности - речь: вопрос или обращение) - 15 примеров. Второе место занял переход с личного пространства на внешнее - всего лишь 2 примера. Спорные примеры в статистику не включались. Ознакомимся с типичными образцами каждой группы.

1) Внешнее не связано с личным пространством героя:

Каждый день по-новому тревожен,

Все сильнее запах спелой ржи.

Если ты к ногам моим положен,

Ласковый, лежи.

2) Личное не связано с последующей картиной внешнего бытия:

Мне с тобою пьяным весело - 

Смысла нет в твоих рассказах.

Осень ранняя развесила

Флаги желтые на вязах.

Разве не похоже на знаменитую пословицу? Но не все так просто. Точнее, все так непросто, что еще немного и впадешь в ересь. Как выяснилось, одним из самых распространенных приемов в творчестве ранней Ахматовой является переход от внешней действительности к внутренней. Попробую предположить, зачем и почему.

"Ветер с моря дует,

и летают лодки.

Выпью на беду я

два стакана водки",

- написала я, не думая, что использую определенный поэтический прием. Не машину же ремонтирую, а стихи сочиняю. Для чего я его использовала? Во-первых, ради контраста. Внешние обстоятельства не являются причиной внутреннего состояния лирического героя, а наоборот, подчеркивают то, насколько они с ним разнятся. Есть такое и у Ахматовой:

Высокие своды костела

Синей, чем небесная твердь...

Прости меня, мальчик веселый,

Что я принесла тебе смерть.

В первых двух строках первой строфы также может содержаться экспозиция. Поэт дает что-то читателю (зрительное и запоминающееся), чтобы тот "зацепился" за текст, даже если текст будет полностью состоять из "воды". Первые строки - это визитная карточка стихотворения (как и финал). Отсюда ахматовское:

Где-то кошки жалобно мяукают,

Звук шагов я издали ловлю...

— Хорошо твои слова баюкают:

Третий месяц я от них не сплю.

В-третьих, такой способ рифмовки помогает чисто формально. Когда первыми к поэту приходят строки, которые нельзя поместить в начало, а следовательно, те должны стоять во второй части строфы, то их необходимо с чем-то срифмовать, и желательно, чтобы без "холостого хода", то есть чтобы дополнительно была задействована и другая функция (контраст или экспозиция). Наглядный пример (опять же, из моего):

Жертву в крови почуяв,

Волки выходят рано.

Куплю с зарёю свечу я,

Поставлю перед Иоанном.

Сначала ко мне пришли две последние строки (и мысль о свече - в целом: свеча - маяк - спасение). Спасение - от чего? От волков, которые учуяли кровь, присыпанную чужой рукой солью (в начале стиха). Дается причина, относящаяся к внешнему пространству. Правда, если копнуть глубже, то оказывается, что Иоанн Богослов - покровитель любви и ему ставят свечи те, кто хотят решить любовные дела. Следовательно, выходит, что вторая половина строфы не связана с первой.

Так как этот прием имеет сильное эмоциональное влияние на читателя, он, как я уже говорила, чаще всего используется в начале или конце текста - в качестве визитной карточки. Поэтому вторая смысловая группа исследуемого приема редко, но используется в финале. Жаль, что редко, ибо данная позиция является самой сильной (по крайней мере, в прозе). В конце рассказа Василия Шукшина "Страдания молодого Ваганова" есть такой переход с личного на внешнее:

"И врать ведь как научился! – подумал о себе, как о ком-то отчужденно. – Глазом не моргнул".

И сеном еще с полей не пахло, еще не начинали косить".

Помню, преподаватель по филологическому анализу спросила нас, пятикурсников: "А почему Шукшин с героя сразу на сено перешел? Не знал, что ли, как закончить?" Мы, конечно, посмеялись, но потом задумались. А действительно, почему? И ведь глаз не режет! Природно все, естественно, а главное, талантливо! Опять же, мы не можем ответить на этот вопрос однозначно, а можем лишь предположить.

Первое предположение - автор использует известный прием кинематографа, когда объектив камеры перенаправляют на внешнюю среду (после чего-то "сильно личного" - например, длинного монолога главного героя). Но и это зачем-то делается. Второе предположение - как следствие первого: автор дает проблему и ставит при помощи изображения внешней картинки многоточие. Не пунктуационным знаком, а при помощи текста, который мы еще должны прочитать. В данном рассказе - при помощи поэтичного предложения с рефреном, в музыкальном плане идущем на спад. Давайте представим, что Шукшин в последнем абзаце стал бы описывать природу, долго и муторно. Какова была бы наша реакция? Да мы бы попросту ушли мыслью от основной проблемы. А так, и вроде бы картинка на внешнем, и не так много написано, чтобы совсем забыть, о чем велось повествование абзац назад. Со вкусом закончил. Попробуйте отбросить в отрывке последнее предложение. Каково? Вот, нельзя так заканчивать. Более того, запрещено. Как песню на полуслове оборвать. Но вернемся к Анне Андреевне:

Я говорю сейчас словами теми, 

Что только раз рождаются в душе.

Жужжит пчела на белой хризантеме,

Так душно пахнет старое саше.

Описывала она свое состояние, описывала, а после решила взгляд на пчел и хризантемы перевести да саше понюхать. Сначала был расфокус фона (потому что фокус был на себе - "что я?"), после героиня решила включить себя в контекст - "где я?". А заодно нарисовать запоминающуюся картинку да добавить в не-материю материи.

Конечно, поэт, сочиняя стих, не думает о том, при помощи каких средств он это делает. Им управляют музыкальное чутье (именно поэтому музыканты - хорошие поэты и поэты - хорошие музыканты) и чувство языка (когда видишь, что слово в данной языковой ситуации неуместно). Но порой так хочется дойти до самой сути.

О чтиве насущном

Чтиво есть не только в литературе,

оно есть везде: в работе (порабатываю, то есть гоняю мух и чаи),

в любви (полюбливаю, то есть вспоминаю и даже письма пишу),

в религии (держу пост, но ругаюсь матом) и др.

Я, в отличие от многих филологов и лингвистов, являющихся ортодоксальными славянофилами, принимаю заимствования в русском языке по двум причинам: некоторым, если не всем, современным вещам переводной эквивалент все же не найти; заимствованное слово не лежит в русском языке, как кирпич на дороге, оно всегда русским мышлением обыгрывается, обстругивается, расширяется. "Интернет" сокращается до "инет" (для удобства произношения), со временем в разговоре появляется форма множественного числа "интернеты", обладающая яркой коннотативной (оценочной) семой. Задумайтесь, чем отличаются фразы "В интернете сидишь?" и "В интернетах сидишь?" При возникновении новой словоформы меняется и словоупотребление. "Интернеты" становятся "своими": "В интернетах своих сидишь?" Эти процессы происходят так быстро, что академики не успевают их исследовать. Только они издают самый современный словарь, где с горем пополам фиксируют значения и нормы употребления (о произношении и речь молчит) того или иного нового слова, как возникает еще одна форма.

Я тут задумалась о том, что сознание современного человека можно исследовать по потенциальными семам, то есть узким значениям слова, проявляющимся в конкретной коммуникативной ситуации. Я не стану брать пример из художественного текста, где автор "солнцем" может назвать "луну" и наоборот, а возьму слово, известное всем: "сеть". Основные толковые словари дают 4 значения слова "сеть", и значения "интернет", "онлайн" и "социальная сеть" отсутствуют. Академическая наука фиксирует то, что уже устоялось, и не хочет двигаться вперед, а между тем, стоит ей только выглянуть из зоны комфорта, как перед взором распахнутся все истины современной жизни.

Можно, конечно, сказать, что русский язык, принимая в себя заимствования, пухнет, как на дрожжах, но именно этот процесс заставляет ленивое русское мышление работать. Русское мышление как часть русского менталитета находится, начиная с 1991 года, в крайне агрессивной среде. Законы жизни превратились в законы выживания (капитализм). Открылся железный занавес, и в страну хлынул поток зарубежной культуры (глобализация). Россияне думали, что они одни в мире, а оказалось, что есть и другие, и некоторые из них - совсем противоположные. У нас выбили из рук портрет Ленина, и руки наши теперь пусты. Правда, иногда они все же берут всякую дрянь в виде фастфуда или гламурного журнальчика. Но поднять взятое выше голов, как было с портретом вождя, никто не осмеливается.

Еще несколько лет назад все работали на страну, а теперь нужно работать на себя (точнее - думать, что работаешь на себя, а на самом деле работать на страну). Все читали одни и те же книжки, а теперь читают только то, что нравится (а всем нравится одно и то же). Все боялись пикнуть против государства, а теперь пищат (но уже в тюрьме). Культура, которая была в императорской России целью, а в СССР - средством пропаганды, в современной России стала времяпрепровождением. Нынешние писатели делают упор на содержание (развлечение, а иногда развлечение в виде страдания) и никак не заботятся о форме. Язык русской литературы стал в прямом смысле этого слова "вульгарным", то есть народным, понятным для каждого. Я не утверждаю, что это полностью плохо. Литература должна быть доступной. Только какая литература? Поэзия? Или, может, все-таки публицистика? Доступная для каждого поэзия - это не поэзия. Поэзия - это вершина недоступности. Это Олимп - для демоса. Мы не взойдем на Олимп, но можем поймать его отражение в ночном озере. Поэзия - это не "два плюс два равняется четырем", это "два плюс два равняется пяти". Всегда есть неизвестная величина, приращение смысла, которое и является целью конкретного стихотворения. Теперь в поэзию пихают настолько разные по стилю слова, что дар речи - художественной - теряешь. "Отче" с "цунами", "серенада" с "агентурой", "хук" с "помилуй мя". И это я лишь взглянула на тексты одной известной поэтессы. Это вам не постмодернизм, который извращает все, что вращается, это женская поэзия, полная страданий и чувств.

Современные прозаики прознали, что народ, получив хлеба, требует зрелищ, и пишут теперь только то, что может потешить людское воображение. Поэтому сейчас так популярны фантастика и фэнтези (если ты пишешь что-нибудь другое, то в издательства даже не суйся (без денег)). Это не фантастика Лема и Стругацких и не фэнтези Гофмана и Кэрролла, которые меняют твое мировоззрение, так как имеют под собой глубокую философскую основу. Это так, чтиво для построения в голове новой картинки, потому что старая - российская действительность - порядком поднадоела. Картинку можно передать простыми словами, не надрывая писательский пуп и не выдавливая из слов гремучие реминисценции. Если встретите книгу, написанную на русском языке, которая в равной мере и словом и делом, то есть формой и содержанием, обогатила вас духовно, срочно присылайте ее название мне, и я либо докажу, что один из аспектов текста хромает, либо так же, как и вы, обогащусь духовно и поставлю этот шедевр себе на книжную полку.

Вчера ночью я ужаснулась от того, сколько в мире внешне красивых людей, не стремящихся к искусству. Видимо, до сих пор верю, что все в человеке должно быть прекрасно. А так, то оболочка покоцанная, то душа - подгрызенная. Истинно к искусству стремятся лишь единицы, ложно - многие. Вторые идут на выставку не потому, что зудит дух, а потому, что нужно показать платье или драгоценности. Первых же считают чудаками, безумцами, ботаниками. Обвиняют их в отсутствии сексуальной жизни. В отсутствии денег. Карьеры. Семьи. Патриотизма!!! А мы, может, только и выживаем каждый раз во вселенской борьбе добра и зла потому, что люди, нуждающиеся в искусстве, есть. Говорят, что "таких" - пять процентов. Выход в магазин за хлебом доказывает, что пять десятых.

Языком перестали любоваться. Тексты перестали смаковать. Что говорит о полном уничтожении писательского стиля как понятия (и замене его понятием "просто тараканы"). Проза Набокова - это игра с русским языком. Проза Цветаевой - рассматривание русского языка под микроскопом. Проза Леонида Андреева - сама плоть русского языка: кровавая и капающая на пол. Я требую у современности автора, которого не будет понимать большинство, но кто будет понимать родной язык тоньше всех!

Возможно, я несправедливо обвиняю современных писателей - прозаиков и поэтов - в вульгарности. Литературное чутье есть не у каждого. Боюсь, что это даже категория генетическая. Так давайте не будем называть это искусством. Искусство не уводит от реальности, оно показывает реальность сквозь грани божественного хрусталя.

Леонид Пророк

Многие соглашаются с тем, что нет пророка в своем отечестве, особенно российском и литературном. Конечно, еще Чаадаев в "Философических письмах" доказывал, что все в русской культуре заимствовано, что не способен человек, живущий в нищете и грязи, стать автором оригинальной мысли, которая к тому же духовный мир перевернет. Мол, бедность условий не благоволит развитию, поэтому и все, что связано с культурой, копируется Россией у Запада и даже опаздывает на несколько лет, а то и десятилетий. Если у нас и встречались оригинальные философы, то исключительно в рамках религии. В чем же спасаться от постоянных войн и революций? Конечно, в церкви. Возможно, до господина Чаадаева так дело и обстояло - смотрели на Запад и повторяли, адаптируя под суровую действительность, но нельзя это утверждение применить к творчеству Леонида Андреева. Личность Андреева - спорная, хотя все гениальные личности, как никто иной, спорны. Одной рукой - лечит (словом - не как Чехов) и кормит (семью, детей), другой - калечит (себя же) и отвечает в драке ударом на удар поднимающегося по литературной лестнице любимчика Льва Толстого, Александра Куприна. О таком человеке грех не написать, не знать его личности и творчества - еще больший грех (раз религия шагала всегда и только вперед, можно и такой оборот ввести). Леонид Андреев честно признается литературоведами как предвестник мирового (!) экспрессионизма, нового мирового (!!) театра, предсказатель течения революции и даже дальнейшей судьбы российского государства (!!!).

Время взросления - да и зрелости тоже - Андреева пришлось на царствование школы реализма. "Реальные" авторы - такие, как Толстой и Горький, главные айсберги - не хотели признавать символистов, называя их педерастами. Но в сознании "педерастов" этих уже жило предчувствие великих, как все хотели, перемен, а именно революции. "Реальным" авторам было достаточно изображать обычного человека, не влезая на небеса: Горький при каждом удобном случае советовал Андрееву писать проще. Символисты и декаденты выступали за абстрактность, ирреальность и бессознательное. Именно к бессознательному Андреев и обратился. Еще в детстве он зачитывался страшными текстами, наблюдал из окна богатого дома за простым людом, который то пьянствовал, то лишал жизни - себя или кого-то другого. Маленький Леонид впитывал все как губка и неосознанно перенял эту линию поведения и жизни: без числа он пытался покончить с собой и без такого же числа устраивал пьянки. С пьянством он боролся всю жизнь. Но не было бы того Леонида Андреева, который первым вступил на тропу мирового экспрессионизма, если не было бы его постоянных загулов и выходок.

Экспрессионизм на Западе еще формировался, а Леонид Андреев, словно предчувствуя беду - войну и революцию, уже писал первые рассказы, в которых мрак сменялся мраком, а красного цвета было столько, сколько позже станет на флагах Советского Союза. Безумие, война, смерть - любимые темы Андреева, часто объединявшиеся в одном тексте, в то время как Горький изображал "человека, который звучит гордо". За пессимизм автора упрекали до конца жизни; и если бы была возможность упрекнуть за трагичную смерть, обвиняя в отсутствии улыбки на устах на смертном одре, то сделали бы и это. Но Андреев был перед собой честен - всегда писал о том, чего жаждала душа, чего требовал вечно напряженный ум, никогда он не следовал ни советам Горького, который к тому же долгое время был его лучшим другом, ни моде на реализм. Он шел своим путем и пришел к тому, к чему был прийти должен - к справедливой славе. Гротеск (как утверждали современники, Андреев любил все огромное), причудливые метафоры и образы (страшные для обывателя, воспитанного реализмом), глубинность (не путать с глубиной, но и она тоже имела место быть), извечные ценности (пусть и преподносившиеся в форме жестокого сюжета) - все это можно было найти в прозе Леонида Андреева, вечно жаждущего, вечного. Он бессердечно вещал человеку о человеческой бессердечности.

Что касается театра, Андреева пленяли новые темы и формы (например, отсутствие декораций, отсутствие сюжета, монологичность), и пьесы его ценились как раз в театрах, предпочитавших все свежее и спорное. Таким оказался МХТ. Всю свою драматургическую деятельность Леонид боролся с признанием любимца МХТ - Чехова, чьи пьесы и после смерти имели грандиозный успех. Успеха Леонид, конечно, достиг (его пьесы ставились даже в европейских театрах), но Чехова с пьедестала все же не столкнул, хотя очень и очень хотелось. Хотелось перешагнуть Достоевского: и литературоведы замечают пересечения в творчестве Андреева и Достоевского, взять ту же тему помешательства. Хотелось перешагнуть Толстого, которого признавали чуть ли не богом - литературы, философии, жизни, который и прозаик, и идеолог, и беллетрист ("и швец, и жнец, и на дуде игрец"), но Андреев объективно признавал, что Толстой - выше и, что еще важнее, продуктивнее, и ставил себя на второе место после седовласого гения. Возможно, именно столь смелые амбиции и помогли еще молодому Леониду подняться и выстоять. А стоять было перед чем. И кем.

Его открыто обвиняли в самодурстве, в эгоизме и тщеславии. Некоторые даже не выдерживали - такие, как Александр Куприн - и пускались в рукоприкладство, но в основном, люди просто уходили, переставали слать письма и приезжать в гости: мало кто выдерживает, когда ваш собеседник говорит только и только о себе. А еще - не забываем - мировое признание, богатство, внешняя красота, харизма: так что поводов для зависти было более чем достаточно. И никто не замечал, что Андреев одинок, отсюда и вытекали его пьяные дебоши, отчаянье, многочисленные женщины. Женщины, кстати, играли роль оплота, дающего успокоение: мать, которая пережила сына, и жены, которых Андреев выбирал наобум. Но и в этом - газеты и сплетни процветали, как и сейчас - общество спешило упрекнуть знаменитого автора.

Второй по масштабу российский беллетрист Леонид Андреев оказался первым по масштабу российским публицистом-пророком. Мало кто высказывался в революцию открыто - боялись ареста, и Андреева не раз арестовывали, устраивали обыски в его доме. Поначалу он верил в революцию, но, как и многие литераторы, разочаровался в ней, но это не мешало агитировать за противостояние большевикам, публикуя идеологические брошюры и обличительные статьи. Горький - и большая часть поэтов - прогнулся под большевиков, продался, если выражаться современным языком, но Андреев стоял на своем до трагичного конца и даже порвал дружбу с любимым другом - Максимычем. Из-под пера Андреева выходили пророческие: "Бог ушел из революции и превратилась она - в занятие", "Слово "человек" выкинуто из большевистского словаря" и, главное, утверждение, что Ленин (тогда еще не особо известный) может ввергнуть страну в бездну и что после Ленина, который не будет бесчинствовать вечно, придет тиран еще страшнее. Но никто не слушал прославленного писателя, никто не собирался поддерживать опасное для жизни мнение - его агитация поросла травой. Андреев не мог молчать, потому что уже видел красную бездну (бездну флагов Советского Союза или бездну пролитой крови?) и Некто в сером (курил ли этот Некто трубку?). Видел и ужасался, как в детстве - наблюдая из окна. Но ничего поделать не мог - планы рушились, денег не было, голод отравлял желание работать.

Под конец жизни Леонид искал спасение в семье, в воспитании детей: еды не было, и вместо еды он кормил их интересными историями. Отцом он был никудышным, но старался из последних сил: вместе с детьми он воспитывал и себя. Как-никак оставили его и Россия, и Европа (слава не бывает постоянной при жизни, от этого страдал даже Горький), а семья - мать, жена и дети - были рядом. В кончину Андреева - тот умер от сердечного приступа в 48 лет - старший сын Савва вскочил и закричал, сжав кулаки: "Вся Россия будет о нем плакать!" Первой заплакала маленькая дочь Вера. Будучи еще живым, отец долго лежал на полу, корчась и сжимая кулаки - сердце сжимало стальным прутом. Они опоздали, слишком поздно привезли врача. Отец искал у них спасения, но не спасся. Близилась ночь, и уже был закончен "Реквием" (им самим - на смерть свою, последняя его пьеса):

"О, как глуха ночь! Еще никогда не было в мире такой глухой ночи, как эта, ее мрак ужасен, ее молчание бездонно, и я совсем один. Я слушаю, не стукнет ли дверь. Нет, молчат. Дверей так много, но никто не приходит, никто не зовет, и нет голоса живого, и только мертвецы тревожнее стонут в своих могилах. Милосердия! Милосердия!"

© Кристина Лужина

Бунин. Избранный для избранных.

На "четвергах" Бунин читал свои и чужие произведения, пишет Нилус в статье "Бунин и его творчество", "читал просто, а тогдашняя публика привыкла к актерскому чтению, к ложному пафосу, к "слезе" в голосе, к вульгарным эффектам. Кроме чужих произведений, он читал и свои стихи, но и они были встречены холодно - в стиле Бунина не было пустозвона, шаблонных рифм, и особенно потому, что в них не было гражданской скорби; они были наивны и благородны - качества, доступные не всем".

Позже Горький скажет, что настоящей может быть литература и не для широкой публики. Чехова любили все (преимущественно - за простоту и юмор), в отличие от Горького - второй постоянно служил источником скандалов и ходил под надзором полиции. Конечно, это не отменяет великой художественности творчества того и другого. Бунина же любили избранные, особенно деятели культуры и люди, хотя бы толику связанные с искусством. Такое можно было наблюдать, когда дело касалось чеховских пьес и последних его рассказов. Чеховский лиризм признавали лишь художники и музыканты. Возможно, лишь за счет прочного материала, опубликованного в начале пути под множеством псевдонимов и немалой общественной деятельности, Чехова признали все. Творчество Бунина - и поэзия, и проза - было крайне лиричным и не могло допустить юморесок. Временами он досадовал в письмах, что не понимают, не видят, а если видят, то совсем иное, но главное - не слышат той ноты, которую выбирал Бунин для каждого рассказа. Для него, прежде всего, был важен первый звук, на поиски которого уходили, бывало, дни. Главная нота повествования и суггестии. Он словно настраивал музыкальный инструмент, и лишь человек с развитым слухом мог распознать мелодику текста. Критики, которых Бунин не жаловал, - а жаловал он мнение людей близких, знакомых с душой его - не замечали не то что главного, они не замечали ничего и писали о ботинках автора, якобы лакированных, о том, что он сам барин, хотя в отрицательном свете изображает класс господ, что есть у него поместье и что пора бы избавиться от пессимистичного настроя. Бунин негодовал: что же делать, если русская деревня - именно такая, со смертью, с горем и страданиями, увядающая, уходящая? Он не выдумывал, он брал из жизни, но его прототипы были лишены какой бы то ни было насмешки  - в силу мягкого бунинского характера. Пиша рассказы, Бунин воскресал тех, кого уже не было рядом: память не могла спать и возрождала тот или иной образ - будь то горемычный пьяница или вековой старец. Список имен, описания внешности и характера - в тетрадках с разноцветными обложками. Не формальные персонажи, а настоящие люди - из плоти и духа - жили, говорили, умирали и смертью своей будто тихо шептали, что время меняется, впереди немало горя и дух русский будет подвергнут испытаниям Господним. Испытаниями оказались Первая мировая война, революция 1917 года, а после Великая Отечественная война.

Бунин с Чеховым дружили, хотя на характер были совсем разными, но, взирая на исторические события того сурового времени общо, начинаешь предполагать, что если бы Чехов был здоров и дожил до этих трагедий, его бы ждала та же самая судьба. Судьба, которую кроил не сам гений, а государственные перевороты и жажда мирового господства. Судьба жестокая: голод в юности, нарастание славы, эмиграция, Нобелевская премия, забвение, голод в старости. "Я потерял веру в людей. Литература никому не нужна. Писать не для чего и не для кого", - незадолго до кончины признавался Бунин - человек, в знаменитых произведениях которого именно Человек выше всего, Русский Человек. Разочарование - в человеке, во власти, в истории - способствовало подрыву сил и надрыву сердца: еще в революционное время он чувствовал, как неровно бьется в груди, и был на грани потери сознания.

Но до славы еще не один год. Юный Бунин перебивается с воды на воду и работает редактором то в одном издании, то в другом. Письма его переполнены сомнениями в собственной значимости - многочисленными возгласами "Зачем я живу?!", страданиями от бедности, невозможности осуществить задуманное и любовными переживаниями. Импульсивный, эмоциональный молодой человек, пишущий короткими фразами - можно ли в нем было распознать будущего представителя мировой классической литературы, стиль которого изящен, лиричен и глубок? Но гении обладают сильной жаждой жизни (если жажду эту не убивает государство), и талантливый юноша борется с невзгодами, заводит новые, зачастую выгодные, знакомства и отсылает стихи и первые рассказы в журналы. Желание драмы заставляет его часто рыдать и бросать себя с разбитым сердцем с поезда, но попытки самоубийства так и остаются попытками и лишь на время облегчают горькое существование. Читая раннюю бунинскую прозу, не узнаешь автора: десять тысяч знаков сжатого повествования, но с чутким описанием природы. Достойно, о деревне, но не так, чтобы мир положительно содрогнулся от мастерства. Хотя эти рассказы нравились, пусть и местами, некоторым известным прозаикам того времени, и начали поговаривать, что растет на земле русской талантливый наследник Чехова и Толстого. Поначалу поэзия Бунина была сильнее прозы, но с течением времени все изменилось - нельзя было выделить что-либо одно; казалось, что стихи продолжают прозу, а проза вытекает из стихов.

Стиль менялся, как менялся и объем произведений. Можно сказать, проза эволюционировала, росла и выросла в повести и романы. Большие тексты давались автору непросто: во-первых, потому что Бунин жаждал совершенства и много времени тратил на правку; во-вторых, потому что публиковал их частями, и многие замечали, что одна часть лучше предыдущей - автор не мог выдержать тон и сам это прекрасно видел. Черновики он нещадно уничтожал: отправлял в печурку, поджигал и наблюдал до того момента, когда бумага превращалась в золу. Вторая мировая война, ставшая позже Великой Отечественной, испепелила душу автора с мировым именем в такую же золу. Как писал он, "...война все изменила. Во мне что-то треснуло, переломилось, наступила, как говорят, переоценка всех ценностей. И как подумаешь, что жизнь прошла, что еще несколько лет - и будешь где-нибудь лежать на Ваганьковом... Литераторские мостки. И ничего не сделать! Это ужасно". 

Ему, как он считал, многого не хватало. Не хватало систематического образования: "Все знания мои поверхностны, а так хочется быть в чем-то мастером!" И начинались путешествия, часто спонтанные и без царя в голове, служившие Бунину лучшим университетом. Он не любил сидеть на месте: дышал целым светом, вел дела в городе, а творил в деревне. Не хватало денег на путешествия туда, где он еще не был, и судьба послала ему Нобелевскую премию, которую тот раздал нуждающимся: приходили тысячи писем, и сердце не поворачивалось отказать в помощи. Не хватало впечатлений, о которых можно было бы написать. И в путешествиях Бунин впитывал все - от пейзажей до историй местных жителей - как губка, чтобы оставить это в памяти, лишь под конец жизни он начнет записывать больше, а в то время мог черкнуть лишь слово, и этого было достаточно - и воскресить в новом рассказе, который мог быть создан даже через много лет. В 40 лет он писал: "Ничего не охватишь, ничего не узнаешь, а хочется жить бесконечно - так много интересного, поэтического!" Не хватало свободы. Свободы сказать истинное мнение. Свободы отказать тому, кому хочется отказать. Так прервалась дружба с Горьким, теплые отношения с Андреевым и Куприным. Сказать пришлось - на юбилее "Русских ведомостей". "Исчезли, - сказал он, - драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота - и морем разлилась вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык…" "За последние годы, продолжает он, публика и писатели были свидетелями "невероятного количества школ, направлений, настроений, призывов, буйных слав и падений", - пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и порнографию - называвшуюся разрешением "проблемы пола", и богоборчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и Диониса, и Аполлона, и "пролеты в вечность", и садизм, и снобизм, и "приятие мира", и неприятие мира, и лубочные подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм… Это ли не Вальпургиева ночь!". Одним словом, гению не хватало традиций. Ему больно было видеть, как русская литература, гремевшая когда-то на весь мир гениальностью и глубиной, надела колпак шута и пляшет перед собственной смертью. Он то и дело возвращался к чтению Толстого и плакал, когда читал его. Поражался свободе его творчества: тот в описание сцены с признанием в любви мог включить храп из соседней комнаты, а вульгарности это не добавляло.

Сознание людское забродило еще раньше революции, развалившей позже страну. О тех временах - еще до Первой мировой войны, с которой началась цепь трагедий в российской истории - Соколов-Микитов пишет в своих воспоминаниях: "Запоем читали Леонида Андреева, писавшего "страшные" рассказы и пьесы. Читали Ницше, других модных философов. Времена были нездоровые, нередко стрелялась молодежь. Шумели декаденты и символисты. Литературный Петербург соперничал с Москвою. Студенты и курсистки сходили с ума, слушая Бальмонта, Белого, Брюсова. Уже появлялись одетые в желтые кофты футуристы и даже "ничевоки". При переполненных залах пел свои стихи Игорь Северянин, нарядно одетый ломавшийся человек. Некоторые писатели открыто проповедовали содомский грех, бесцеремонно величали себя гениями, умело, впрочем, устраивая свои житейские дела и делишки. На художественных вернисажах выставлялись картины "кубистов". "Все можно опошлить, даже само солнце!" - восклицал с горечью Бунин. Бунина ценили, прежде всего, за то, что тот открыто высказывался против модернизма и продолжал традиции ставшего классикой реализма: обществу казалось, что литература возвращается в тихую гавань, где творили Достоевский, Толстой, Чехов. Но история все и всех изменила. Друзья Бунина - Андреев и Куприн - не выдерживали роста славы друга и впадали в омут зависти, хотя и не признавались в этом. Завидовали - уже в эмиграции - чета Гиппиус и Мережковского, и Зинаида даже просила Бунина отдать половину премии своему мужу. Они так и остались тихими врагами.

Бунину не хватало рядом с собой близкого человека. Испытав череду потерь, он уже отчаялся, но встретил Веру Николаевну Муромцеву, и та стала для него ангелом и в свет, и в тьму. Лишь она была с ним до конца. В 1948 году, находясь уже в эмиграции, он признавался: "Я стал очень слаб, задыхаюсь от эмфиземы легких, летом чуть не умер (буквально) от воспаления легких, два месяца пролежал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы (ингаляцией), которое мне стоило 24 тысячи - и т.д. Короче сказать: мне пошел 79-й год и я так нищ, что совершенно не знаю, чем и как буду существовать". И это пишет человек, славу которого признал в 1933 году весь мир. Сил уже не оставалось: ни на творчество, ни на мольбы о материальной помощи. "Темные аллеи" издали в Америке, но безуспешно: никому не было дело до русского гения. Бунину хотелось домой, но не в СССР, а в дореволюционную Россию, но она уже перестала существовать. Она погибла, забрав с собой гениальную классику реализма и впустив в свои двери только модернизм, который, как плесень, мог выжить даже в неблагоприятных условиях. Иван Алексеевич не знал нынешних порядков, ему было до крайнего предела горестно, что ничего уже не вернуть и что если он и вернется, хотя здоровье уже не позволяло, то ничто не будет как раньше. Ужасно было осознавать, что тебя выгнали из страны, которую ты любил и любишь до трепета, для которой ты был готов сделать невозможное - например, воскресить русский реализм и негражданскую поэзию. Но война оказалась сильнее, сильнее Человека, Русского Человека, Литературы и Любви: все благие начала были сожжены в печах концлагерей. И да, многие бежали из дома, из страны: убежать можно от революции или войны, но нельзя убежать от смерти.

Чехов и горечь. По пояс в земле.

Исследователям известна череда псевдонимов Антона Чехова: от самого известного "Чехонте" до неизвестного "Z". В то - серое и сирое - время автор увлекался юморесками, которые временами писал даже в купальне, но мы простим ему сие, ибо многолюдную семью, весьма наглую, если судить и осудить, до денег, надо было содержать. Платили построчно, а семья требовала и требовала. Да, именно так, то есть из нужды, иногда вырастает гений. Достоевский ввел не только традицию литературного психологизма, но и традицию заработка. Чехов не хотел: знакомить читателя с настоящим именем (но пришлось, и позже друзья и знакомые разыскивали его рассказы для публикации собрания сочинений, перетасовывая самые забытые издания), писать под надзором страждущих (но МХТ был безжалостен, особенно в лице жены Ольги Книппер), быть зацензуренным (став академиком, Чехов избавился от цензуры, и действительно, в последних рассказах не было сделано ни одной правки), поддерживать семью, которая постоянно нуждалась то в деньгах, то в письмах, то в приездах (но в последние годы жизни Чехов помирился со всеми, с кем когда-то был в ссоре - он чувствовал близкую смерть), жениться и быть все время рядом с женой (но Книппер, все-таки ставшая его женой, и не стремилась быть плечом к плечу с мужем, плечо Немировича-Данченко было теплее), умирать в 44 года (но чахотка отняла все силы, и на последнем спектакле актеры и зрители увидели уже не Антона Чехова, а живой труп). И ведь были начаты два рассказа - Чехову хотелось жить и любить, с Книппер они строили планы по рождению ребенка, что могло, кстати, и не случиться: у Ольги была неудачная беременность и после этого серьезная болезнь, у Антона тоже были проблемы со здоровьем, и врач предупреждал его, что возможно, тот не будет иметь детей. Но радость отцовства Чехов все же познал, пусть отцовство было шуточным: Ольга Васильева - одна из "антоновок": так называли чеховских поклонниц - взяла из дома сирот девочку Марусю, и писатель к ней сильно привязался. Она сидела у того на коленях и дергала его за аккуратную бородку. Идиллия - Чехов давал Васильевой советы по воспитанию, а та называла его "папашей". Но все шутки того времени носили привкус горечи. Образцом может стать пир труппы МХТ, устроенный в честь успеха спектакля "На дне" по одноименной пьесе Горького: успех был грандиозным, и труппа решила кутить до последнего. Пили и пели, шутили и танцевали, не одни, а с автором пьесы и цыганами, но закончилось все скандалом и полицией. "Горькую шутку" содержал и характер Чехова. Отбиваясь смехом (со всеми, но особенно с другом Левитаном и братом Александром) и нецензурщиной (с братом Николаем), он оставался жестоким, и казалось, что его сердце не пробьет ни одна мольба, даже предсмертная. Возможно, повлияло воспитание отца Павла Егоровича, основанное на церкви и розгах. Первое Антон любил, а вот второе простить не мог, слишком сильным было унижение. На Чехове родственники "ездили и выезжали" еще в то время, когда тот не был знаменит, а с приходом славы все стало еще хуже - число поклонников непрерывно росло, как и росла в России бедность. Чахотка шагала по миру (лекарства не помогали, большую роль играла наследственность) и уносила близких писателю людей. В один день она унесла и его.

Читая гениальное произведение, представляешь автора, как минимум, Святым Духом (самое смешное, что Чехова так и называли, встречая его с Сувориным). Все верно - гению известен секрет истинного искусства, гений не такой, как все. Но стоит окунуться в его дневники и письма, начинаешь задумываться: а может, в нем нет той святости, о которой грезишь во время чтения? У Чехова не было нимба. Из жизни его не составишь жития. Более того, многие обвиняли писателя в заоблачном самомнении и жестокосердии, и оснований для этого было немало. Чехов был капризным донельзя. Чехов имел плоть. Плоть эта часто требовала любовных утех, и львиная доля писем была посвящена размышлениям на эту тему ("тараканишься?"), но в конце жизни пришлось соблюдать воздержание: не было сил и здоровья. Нецензурщина, одержимость садоводством, регулярная плотская любовь, - все дает повод сказать, что гений не летал выше облаков, а стоял по пояс в земле и даже пустил в нее корни. То же можно сказать и о его прозе. Ожидая, что проза гения идет от сердца и бурной фантазии, испытываешь разочарование, когда понимаешь: проза гения может быть "салатом" из ностальгии и современности. Практически у каждого чеховского героя был свой прототип, как и у каждой сюжетной линии. Многие узнавали себя и обижались. И Чехов будто чувствовал свою вину: строил школы и санатории, лечил больных, переписал населения острова Сахалин, отдавал последние деньги даже незнакомым.

Что касается стиля и качества, сильные работы появились у прозаика незадолго до смерти. Болезнь способствовала мобилизации сил и концентрации мысли, но произведения выходили горькими, и чем дальше, тем горше. Над "Вишневым садом" мужчины рыдали, а женщины смеялись, и Чехов утверждал, что только последние поняли истинный замысел пьесы. Смерть постепенно отравляла все: творить было трудно (если в юности Чехов тратил на написание рассказа день, чуть позже - две недели, а ближе к кончине уже требовался год), трудно было общаться с семьей и женой (семья боялась вести о смерти и даже избегала Антона, Книппер не хотела сидеть с больным мужем, притом он становился все капризнее и капризнее, а если и была рядом, то не считалась со здоровьем: например, сняла жилье на четвертом этаже, в то время как у Чехова была сильная одышка), трудно было вести дела (чахотка не позволяла ходить и ездить, да что там - даже нормально дышать). Но труднее было быть в здравом уме и осознавать, что смерть однажды явится, Книппер найдет нового мужа, сестра Маша унаследует права на произведения, мать погорюет и перестанет. Но главное - больше он не напишет ни строчки. Вряд ли ожидал Чехов, что Суворин - друг всей жизни - отречется от него после смерти и заменит того философом Василием Розановым. Гениев в ту суровую пору было много, и уже расправлял крылья друг семьи Иван Бунин, имевший, к тому же, с Машей Чеховой приятные отношения.

После общего взгляда на судьбу семьи Чеховых остается все тот же вкус горечи. Жизни, отравленные алкоголизмом, чахоткой и войной, а в конце - смертью. И среди все этого непрерывного яда гений - неиссякаемый источник благ на равнодушной к ядам Земле.

Кристина Лужина

Русская ветвь постпостмодернизма

Надеюсь, это окончательная приставка пост-.

Литературы о постпостмодернизме не так много, как хотелось бы. Точнее ее практически нет. Возможно, по той причине, что с постмодернизмом не так рентабельно бороться - он продолжает качать в литературные кошельки деньги. Я одна устала от этого? Одной мне хочется вернуться к былым, светлым ценностям, избавившись от пародии, неопределенности и псевдоинтеллектуальности? Нет, я не враг постмодернизма. Определенные произведения могу даже записать в любимые. Но его объем уже давит на горло и рушит книжные полки. С такими темпами мой крик может превратиться в манифест против иронии постмодернизма, но я ограничусь лишь одной фразой: "Мне больно смеяться, уважаемая литература. Больно - во всех смыслах". Вот почему я так ценю русскую классику: куда ни ткни пальцем, разрыв души в клочья. Потому что человек был иной. Потому что умели. Потому что гении.

Итак, литература о постпостмодернизме доступной лексикой не блещет. Из вороха ледяных слов я смогла понять, что у ППМ (будем величать его так) есть два пути развития, которые мы как раз и наблюдаем: виртуальная реальность (гиперреальность), или иная реальность, обладающая расширенными возможностями, например техническими. Иным словом, двоемирие, фантастика, мир магического реализма - как вам удобно. Второй путь именуется транссентиментализмом. Допустим, это вторая волна сентиментализма при жизни человека разумного. Не отменяем предположения, что два пути имеют возможность соединиться в широкое шоссе. Русская ветвь сентиментализма (вспомним, что не так и много его было в русском литературном наследии, все заимствовано и очень бледно, но - главное - было необходимо для развития литературы) отличается особой душевностью, которая вообще свойственна русскому менталитету и русской литературе. Русский сентиментализм - важная основа ППМ. Идеи, суть, подтекст. Какими же особенностями обладает русская ветвь мирового ППМ?

Во-первых, возвращается благоговение перед классикой. Во всех сферах: литература, философия, музыка, живопись. Одним словом, матерая материя постмодернизма заполняется живительными идеями прошлого. Это не только почет и скрытая интертекстуальность, лишенная пародии и иронии, но и переосмысление созидающим взглядом человека новой формации прежних идей и установок. Данное переосмысление не содержит негативного подтекста. Наоборот, старые идеи берутся для создания новых, и эти два рода идей стоят на одной ступени в качестве выбора - перед читателем. Автор словно говорит: "У меня есть все виды ключей, дорогой читатель. Выбирай. Я ни на чем не настаиваю".

Во-вторых, внутренняя жизнь человека берет верх над внешней. Литературу ППМ интересуют ценностные ориентиры, духовная эволюция, трансформация чувств. Такие феномены, как рождение, смерть и воскрешение. Будь то даже в качестве символа. Одним словом, коллизии человеческой души - с ясным итогом.

В-третьих, литература ППМ не занимается развлечением. Ее основная задача - путем показа духовной эволюции пробудить уснувшую от шуток постмодернизма душу читателя, пробудить застывшее на одном уровне мышление. Не убить, не воскресить - именно пробудить, заставив жить.

В-четвертых, отсутствует акцент на деталях гиперреальности, то есть она не используется только в качестве фона или двигателя действия. Это способ воздействовать на мышление и душу читателя. Гиперреальность лишь открывает новые возможности для создания той или иной идеи.

В-пятых, гениальная простота - в тренде. Сейчас мы говорим о прозе. За обилием нехудожественных деталей (у художественной детали всегда есть задача) теряется суть. Таким образом проза возвращается к архаике, древнему способу подачи информации. Простота касается лишь внешнего устройства, внутренняя наполненность может быть и зачастую является сложной. Сильная афористичность, когда в небольшом высказывании содержится целый философский трактат. То есть даже самый простой с виду текст содержит потенцию для дальнейшего размышления и переживания.

В-шестых. Что касается лиричности, то ее концентрация высока даже в прозе, поэтому часто можно наблюдать такое редкое явление в русской литературе, как стихотворение в прозе. Поэтическая проза оказывается гораздо сложнее обычной прозы, потому что еще сильнее афористичность и метафоричность. Помимо этого, стихотворение в прозе преследует глобальную цель - показать читателю красоту родного языка. Конечно, оно не пишется со специальной задачей - создание его органично. Вот поэтому так много подделок-поделок.

В-седьмых, главное орудие поэтического текста в ППМ - суггестия. В поэзии, конечно, имеют место привычные формы стихосложения, но возможно и использование более оригинальных способов. Последние не состоят в борьбе с привычной поэзией, не отличаются эпатажем. Это лишь очередной способ воздействия на уснувшую душу. У тех и других общая созидательная установка.

В-восьмых и в целом, что касается общего способа устройства в философии ППМ, то основными здесь являются эклектика и компромисс. Дабы задействовать все, что возможно, и воздействовать на человека своего рода стереозвуком, то есть со всех сторон.

Конечно, я не могу знать всего. Но чтобы проникнуться и запомнить, необходимо сначала проанализировать и расставить по местам, что я и осуществила. Вообще, феномен ППМ очень сложен, потому что включает в себя не только классические идеи, но и целую волну новых взглядов. Все зависит друг от друга, все взаимопроникаемо и сдобрено парадоксом. Но главное одно - созидание.

Автор: Леди Абсурд

Из могилы (заметка о литературе)

Когда-то, а именно на пятом курсе, я начала читать "Опавшие листья" В.В. Розанова. Во-первых, потому что сам факт, что он бросал исписанные бумажки в корзину, а после весь "мусор" собрали и напечатали, поразил своей неординарностью. Во-вторых, так вышло, что многие слова из его уст знаю наизусть. В-третьих, это была первая книжная распродажа в моей жизни, и книга была куплена за 30 руб. вместо 100 руб, как и еще штук двадцать иных - прямиком из классики. Так вот, человек, которого считают чуть ли не революционным религиозным философом, - любил он порассуждать на запретные темы в религии, пишет: "...нет ли провиденциальности, что здесь "все проваливается"? что - не Грибоедов, а Л. Андреев, не Гоголь, - а Бунин и Арцыбашев. Может быть, мы живем в великом окончании литературы". Вспомним, что написано сие на рубеже 19-20 веков, то есть примерно век назад. Таким образом, Розанов Андреева и Бунина, в коих я души не чаю, ставит на порядок ниже, чем Грибоедова и Гоголя. Возможно, что я даже соглашусь с его точкой зрения, что даже нобелевского лауреата надо поставить за спины классиков. Сто лет назад - сколько прошло времени. И знал ли Розанов, что Бунин восхищался им? Да какая теперь разница... И вот теперь, прочитав мемуары Бунина, откуда я и узнала, что его интересует Розанов, для меня открылась полная картина былого и нынешнего в литературе, точнее в ее останках - признаю ее смерть: травля талантов (вспомним хотя бы факт, что Гиппиус завидовала Бунину по-страшному и поэтому строила козни, прикрываясь дружбой), отсутствие какой бы то ни было поддержи со стороны государства (даже в 19 веке писатели испытали это на себе, почему и обращались к меценатам за помощью), на арене блещут "актуалисты-федерасты", то есть среднячки, штампующие шлак, издалека актуальный. Взять "Темные аллеи": за окном Хитлер отвоевывает страну за страной, а Бунин пишет не свойственный войне экспрессионизм, что наблюдалось в зарубежной литературе того времени, а "дистилированные" рассказики о любви. Кому они были нужны тогда? Автор даже гонорара не получил, и спаслась книга только благодаря тому, что он даром отправил рукопись в США, куда его так отчаянно звали. Розанов умер от голода, Бунин - от предательства и травли. И с ними началось разложение классической литературы. На смену имперской России пришла "новая", на смену классике - пропаганда, работающая на правительство. Не зря Шмелев и Ильин так сетовали по этой "смене" - чуяли запах разложения, но ничего не могли поделать. Сами были в эмиграции. Оставалось лишь в трактатах рыдать. Рыдали они и не знали, что литературу "новой России" через сто лет станут плюсовать к их родимой классике, потому что даже она будет на порядок выше. Само государство - "новая Россия" (СССР) - исчезнет с лица Земли. И умрут все те, кого они так боялись.

И Бунин, и Розанов в один голос утверждали, что за периодом развития непременно должен быть период застоя. Вот он, великие. Я сижу в нем, прямо в центре. Держа в руках ваши книги, часто рыдающая над мыслью, что таких, как вы, уже нет и не будет. "Новая Россия" превратилась в "новейшее Нечто". Возможно, что-то и развивается, к коему я не имею никакого отношения, но не литература. Что ни автор, то симуляция авторства. Силой авторской мысли не поднимешь теперь даже ложку - что уж о горах говорить. Я не имею права говорить о том, в чем мыслю недостаточно: живопись, архитектура, кинематограф и др., поэтому решусь размыслить о явлении, о котором знаю очень много - о писательстве, с коим в судьбе нужно родиться. Ответ, почему все так плохо, лежит на поверхности: изменился сам Homo Sapiens. У меня не поворачивается язык назвать ЭТО человеком. Вид животного мира - не более. Это если говорить о современном представителе человечества. Всех нас так или иначе это "разложение Человека" затронуло: иным словом - пострадали лихо. И продолжаем страдать, ибо нет сил наблюдать, как культура заносит ногу над следующим шагом - шагом в бездну небытия. Нет, она не умрет. Продолжит питать низменные потребности, а ведь должна быть высокой сферой, по определению. Определения давно пылятся в мусорном ведре. Ничто теперь не нужно, а если ты ценишь классическое - не в тренде, "вали с пути, зануда!" Молод и любишь классическое - "вали с пути, зануда!" вдвойне. Почему вдвойне? Потому что пахнешь старьем, а если приглядеться - умер. А тебе всего-то 23.

Такое отношение будоражит в моем сердце адскую злость. От зла я берусь за очередной вечный шедевр и читаю. До боли в глазах. Ночи напролет. Взгляд становится более радикальным, а стиль вплотную приближается к "пощечинам" Сартра. Импрессионизм уходит на второй план, уступая дорогу экспрессионизму и акмеизму с футуристическим подтекстом. Текстом хочется бить. Каждого, кто прочтет. Чтобы он поднял веки, перестал спать, оглянулся на безобразие вокруг. Гоголя упрекали за то, что он развращает читателя, показывая пороки. И вот теперь читатель перестал думать и воспринимает все буквально: "если так в литературе и кино, значит и я так должен поступать". А что видит он? Тупость, пошлость и насилие, приправленные несмешными шутками. Я боюсь общаться с теми, кто это читает и смотрит. Вот поэтому слова "Ты высокомерная сука!" слышу чаще, чем "Привет!".

Я выбрала "гениальное старье" и пишу его же (талантливое, не гениальное), и по этой причине меня считают умершей. Словесно плюют в лицо, банят на ресурсах, смеются, что скоро опубликую первую книгу (спасибо всем, кто помогает мне материально!), что не смотрю и не читаю то, что популярно. Умершие живут в умершем - современность им не нужна, знайте. Не хочу сравнивать Бунина и себя, но он бы меня отлично понял. И мы бы хором ругнулись матной прибауткой - знаем их немало. Нет, я не сошла с ума, когда плакала над биографией Шопенгауэра. Навзрыд. Доказала себе, что я Там. Теплым летним вечером.

Вот и сейчас вечер, правда осенний, практически зимний. Снег медлит, а сердце разрывается от жажды взять его в руки. Заморозить злую страсть. И лишь остается смотреть, как наспех румянится горизонт перед ночью. Не хочет выглядеть серым. Она - это я. И если она снится мне, то я снюсь ей. Возможно. И молиться, благодаря Господа, что никто не отнимет моих глаз, ума и сердца. И рук, печатающих это.