Белый шквал

Тизер замечательный, конечно. Уже из-за одного только тизера можно посмотреть этот исторический выпуск. Татьяна Толстая — женщина «из огня да в полымя». Обдала жаром на первых секундах. Я «Школу злословия» смотрела как раз из-за этого — боялась тлеть, мне нужен был факел, которым я подожгла бы свой мысленный хворост. После ее творческого вечера и краткого общения (она: «Кому книгу подписать?», я: «Леди Абсурд», и брови ее — раз! + разговор о неформатном искусстве: что, куда, как бороться и бороться ли) меня вообще — будто благословили, окропили святой водой. Меня, помню, поразила ее величавость. Будто сама Мать Сыра Земля сидела за столом и рассказывала истории, которым уже за миллиард лет — вечные. Аристократизм, сочетающийся с народной бранью. Печать гения (внучка великого Алексея Толстого — читаю его и вижу СХОДСТВА). Да чего уж, она настолько всеобъемлюща, вбирающа, всезнающа («обла и огромна»), настолько в русском архетипе разбирающаяся (с непосредственностью ребенка), что можно и ее назвать «гениальной при жизни». Нам повезло, что она пишет на русском языке. Нам повезло — ее читать и видеть. Слышать. И лично я — горда.⠀

⠀

Ну, что хочу сказать — о «Белом шуме». Душа — тот, о котором велась речь. Видно, что Шура Тимофеевский — фигура, которую все любили. Разбирался он в людях, буквально напрыгивал на человека, который чем-то его заинтриговал — как он сделал это с Ренатой. И ходили они всё по священным местам — по едальням. Очень все это по-доброму. Тихая грусть — ее всегда чувствуешь, когда уходит что-то хорошее. Не сразу, не с хлопком двери или выстрелом. А постепенно — Таня сказала, как видела, что ее друг становился все грустнее и грустнее, будто уже сделал тот самый, еще один главный, шаг.⠀

⠀

Душа и души.⠀

⠀

Татьяна Толстая — любовь бесконечная, остроумная, юмористка, очаг любой дискуссии и комнаты. Я могу о ней говорить часами, извините.⠀

⠀

Любовь Аркус — мировая женщина, супротив традиций, даже в кадре курила постоянно (и мат промелькнул — прелесть же!). Душевная. Исключительно душевная, я бы сказала. Мне кажется, у нее огромное сердце — сердце слона.⠀

⠀

Я, кстати, хотела высказаться о человеке-слоне — так назвал Тимофеевский Антона из фильма «Антон тут рядом». Как Я его понимаю. По моим скромным ощущениям, человек-слон — это огромный человек, который и не человек вовсе. Это громада. Глыба. Этой глыбе неудобно от своей громадности. Если она глыба, то и доброта в ней такая же — больше, чем у всех. Слона не обнимешь. Чтобы увидеть слона, нужно сделать несколько шагов назад. Слон — доверяет всем и каждому, но в порыве страха может и задавить. Даже убить. Ему всюду мало места. Особенно — в голове того, кто его хочет понять.⠀

⠀

Рената Литвинова — волшебница-чаровница, рисует образы как в тетрадке, так и словами, в камеру. Эдакий корунд — блестящий на экране, в уголочке. Звенящий колокольчиком. Украшение любого разговора.⠀

⠀

Лев Лурье — глубокий, задумчивый, терпеливый, и речь такая у него, глубокая, неспешная, прямо гигант. Чувствуется, что это Атлант, на спине которого поселилась мировая мысль.⠀

⠀

Остальные фигуры тоже заслуживают уважения — они оберегали такую личность. И такая личность — оберегала их.⠀

⠀

Уверена, что Шура передаст знак. Нужно реально опустить все шоры, открыть все чакры и смотреть во все глаза. Он обязательно даст знать, как все прошло. И как ему этот цветной и заливистый «Белый шум».

Литночь

Проза Толстой - наркотик. Не могу оторваться, а если отрываюсь, то только на то, чтобы зажать себе рукой рот и не разбудить никого восторженным воплем (и без того слыву - и плыву - безумной). Или на то, чтобы остановить слишком быстрое сердцебиение (обычно оно возле 60-ти топчется). Не остановлю - зафиксируют первую смерть от творчества Татьяны Толстой (книга будет у меня в руке, как у Марата - останется сложить дважды два). Или чтобы наконец-то нормально задышать, а то в зобу дыханье сперло и перья, черные в зеленый отлив, от озноба литературного ощетинились. Внутри что-то яростно, но тихо клокочет: то ли душа, родные сигналы в очередной раз поймавшая, то ли любовь к русскому языку, плавно перетекающая в любовь к русской классической литературе и русской самобытности, если уж взять лопату вместо совка. И клокот этот - эмоциональный, интеллектуальный, бессознательный - ничем не заглушить. Минут 20 прошло, а он - есть, где-то под ребрами, правым боком к сердцу. Как океан, в котором вдруг одномоментно запели все живущие в нем киты.

Большая стрелка мчится на встречу с маленькой - у цифры “один”, как у метро или торгового центра. Кот, отпетый бандюган, воплощение не только Али-Бабы, но и остальных сорока разбойников, вгрызается мне в ногу, одетую в связанный мамой следок. Когда Пащёнка (”пащёнок” в нашей семье - и возможно, что в диалекте вообще - это “подленький малый”) не было и его не приносили в пакете, на дне которого он, тощий и с больными глазами, болтался, я написала стих со строчками: “Охотник-кот залез на ствол: до птиц дорога длинная”. Кот еще не рождался (и не застревал в заборе, где его и нашли), а стихи о нем уже были - вовсю.

Бабушка еще зовет его “Стрикулист” (в том же диалекте - “шустрый малый”). Это самый русский кот из всех. Типичный: черно-белый, "носастый и голенастый". Тот, о котором все легенды и сказки. Не “достопочтенный хранитель дома, сливок бытия”, а мошенник и бандит, дорогие наушники в полночь однажды сгрызший. Быстро бегающий и быстро жрущий. Засыпающий - в прыжке.

“Крутится планета.

Спать пора планете.

Все уснут, а этот

Зашуршит в пакете,

Со стола на кухне

Фантики утащит

И с разбега рухнет

В приоткрытый ящик.

Там уснет, уставший

От забот и бега.

Наказанье наше,

Вроде оберега”.

Болтающий (на своем кошачьем), с нами постоянно пререкающийся, кусачий и нежный одновременно. Мужчина, сын и внук. Лежит вон на полу, пятки горячие вылизывает. Через минуту будет по клавиатуре скакать - этими же пятками.

Дом спит. Я - нет. Ничего не меняется за 28 лет. Выключены телевизоры, молчит радио. Изредка - то в одном углу, то в другом - раздается (так и просится “женский визг”, но - нет) женский храп (современная адаптация). Слева, под локтем - не поверите - мерный кошачий, почти детский сопот: скопытило, вытянулся в струну, ноги балеруна. Мне бы так засыпать - бежать куда-то, бежать, а потом бац и уже храпишь под кустиком. Никогда быстро не засыпала, ну разве что после бессонных марафонов - могла и в автобусе, и на паре, где только не. Помню, нам что-то говорят, на доске пишут, мел казенный тратят, а у меня, простите, дамы в кринолинах и руки у них белые-белые, будто пудрой присыпленные. Не зря на первом курсе узнали, что жизнь есть сон.

Под конец дня голова очищается от шелухи. Прошлое твое представляется голым и без прикрас: женщина смыла косметику и разделась. Хочется взять лупу и рассмотреть пушок на ее мягкой щеке - что-нибудь из детства. С ранящими душу подробностями. Деревня, вьюга, нищета. Везешь деревянные санки, нога проваливается в снег. На ужин - вареная свекла, а если повезет, то придут гости и, помимо водки, принесут колбасы и хлеба. Но так хорошо здесь, с поющими китами под сердцем. Здесь тепло и кормят вкусно, а там - голод и холод. Здесь я знаю, кто я есть, а там - девочка, грубая и от беззащитности озлобленная. Там - тьма, тьма и тьма, а под ней, как в аду, лед. Когда-нибудь я об этом напишу (и буду долго и громко плакать).

Я так же прерывала свое чтение только 2 раза в жизни: когда перечитывала дневники Камю и когда, опять же, перечитывала свою, сильную и больную, вещь. Читаю и останавливаюсь. Нет, нет, не могу дальше. В детстве смотрела в форточку на закат и ловила себя на желании кричать - от красоты. Текст - это тоже закат. Восход. Луна. Звезды. Солнце. Море. Горы. Водопад. Порою - самое гениальное - все вместе. Еще одно доказательство, что человек и Бог смотрят на одни и те же вещи, в одну и ту же сторону. И любят - все, что видят.