Негэнтропия и синтез: роль бессознательного

Основываясь на методе структурно-осевой психологии, Евгений Синицын, исследователь природы гениальности из Новосибирска, построил свою психолого-кибернетическую модель, подразумевающую наличие в психике гения автономного психонейрофизиологического комплекса (АПК), включающего в себя постоянно расширяющиеся информационно-смысловые структуры (ИСС) разного объема и свойства. В книге "Тайна творчества гениев" Синицын пишет, что синтез смысловых структур находится в сфере инстинктов, то есть присущ каждому индивиду. Он также вскользь упоминает закон энтропии, согласно которому элементы системы накапливаются, приближая систему к хаосу. Иным словом, система стремится к смерти. Данный материал будет взят мной за основу.

Следуя закону энтропии (или инстинкту "деструдо", если брать точку зрения психоанализа), система увеличивает чисто входящих в себя элементов и тем самым стремится к самоуничтожению. Но на любую силу есть сила противоположная, поэтому система следует и другому закону - закону негэнтропии. Негэнтропия представляет собой упорядочивание приходящих с внешней стороны элементов. Так, например, из, казалось бы, разных людей нашего общества строятся общества поменьше - группы по профессиям и интересам. И так структурируется внешняя среда, попадая в нашу психику. Наибольшей способностью к упорядочиванию среды обладают дети и гениальные личности (в независимости от направления деятельности - научной или художественной). Что между гением и ребенком общего? И тот, и другой следуют инстинктам.

Все инстинкты находятся в сфере бессознательного. Неизвестно, что было бы, если бы все мы руководствовались только данным уровнем нашей психики, но, к счастью, бессознательное ограничивается сознанием. Ограничивается не сразу, а с увеличением роли общества в нашей жизни. Инстинкты подавляют такие социально обусловленные факторы, как этические нормы и шаблоны поведения. Навязываются они с детства - родителями. Вскоре ребенок понимает, что прежняя модель его поведения не приносит успеха. Желаемое он получит только тогда, когда начнет следовать требованиям.

С ростом тела у человека наблюдается и рост самоаналитической способности. Если прибавить к ней постоянный прессинг со стороны общества в виде обязанностей, возникает потребность в саморазрушении. Основная задача осознанного индивида - направить самоанализ не в деструктивное, а в конструктивное русло. Иначе велика вероятность самоубийства.

Обращение к самоанализу появляется тогда, когда человек уходит от бессознательной жизни (детства) к жизни сознательной (зрелости). Ребенок, можно сказать, "варится" в бессознательном. Он верит в чудо (читает сказки), любит всех людей и животных (если брать религиозно-космологический аспект, можно предположить, что это тот самый принцип Всеобщей Любви), одухотворяет предметы и природу (тем самым доказывая, что все в этом мире - живое) и постоянно что-то создает (в процессе игры). Бессознательная часть человеческой психики являет собой ту духовность, что объединяет национальные и индивидуальные культуры, то есть над-духовность. Это совокупность архетипов, событийных и субъектных. Событийные архетипы включают в себя всю совокупность довлеющих во взаимоотношениях законов: Спасение, Воскрешение, Предательство и т. д. Субъектные содержат участников взаимоотношений: Отец - Сын, Мать - Дочь и т. д. Человек, вырастая и участвуя в жизни, неосознанно использует архетипические модели поведения. Тем отличается индивид со средним мышлением от гениального ученого или гениального творца, что последние могут подобное поведение распознать и вычленить его из ряда иных поведенческих структур.

Евгений Синицын пишет, что гений творит исходя из глубинных иррациональных мотивов. Но что же такое "глубинный иррациональный мотив", как не архетип? Если сравнить гения и ребенка, гений - это ребенок, который может придать своему бессознательному форму. Индивидуальное бессознательное является частью коллективного бессознательного, поэтому с течением времени творчество гения становится столь популярным. Поначалу общество воздействует на гения деструктивно, стремится уничтожить его из-за инстинкта самосохранения, но после смерти творца награда все же находит своего героя.

Какова же природа негэнтропии? Чем руководствуются ребенок, жадно познающий мир, и гений, жадно этот мир создающий? Неужели в афоризме "Детство - это психическая болезнь" есть доля истины? Ведь вполне можно предположить, что и гений, и ребенок на какую-то долю безумны. И тот, и другой странно себя ведут, ни капли не стесняются и делают всегда то, что хотят. Если изображать данную особенность метафорически, в сознании образуется трещина, через которую постоянно пробивается бессознательное. Иногда трещина расширяется и человек уже не принадлежит себе: так люди окончательно сходят с ума. Самый известный пример сумасшествия гения - личность Фридриха Ницше. Таким образом, необходимо сумасшествие неполное, то есть сумасшествие умеренное.

Но стоит отметить, что имеющая в качестве одной из сторон внешнюю негэнтропия и синтез ИСС не полностью тождественны. Восприятие индивидом внешних сигналов определяется его АПК. На восприятие могут влиять как просто окружающая среда (включая информацию), так и уже синтезированная. Синтезированная среда может создать или расширить ИСС сразу, в то время как одинарный элемент среды может синтезироваться с уже имеющимся элементом ИСС и расширить ИСС уже после момента синтеза. Синтез окружающей среды происходит в моменты пикового чувства красоты (если вспомнить биографические заметки некоторых гениев, то в целом те утверждают, что открыли Замысел Божий). Негэнтропия внешняя переходит в негэнтропию внутреннюю. Образуется новая ИСС, которая будет расширяться благодаря подобным озарениям и далее. Внешняя негэнтропия больше всего присуща ребенку, в то время как и внутренняя, и внешняя - удел взрослой гениальной личности. Открытия во внешнем способствуют прогрессу в ИСС ученого или творца, а после и прогрессу всего человечества.

Некоторые из вас удивятся, но в науке тоже немало архетипического. Ведь что такое наука? Это превращение метафизических законов в физические. Казалось бы, иррациональное - в рациональное. Невидимое - в видимое. Искусство же оформляет архетипы непосредственно с помощью определяющего способа: слово, музыка, живопись, скульптура и др. Сейчас, например, современному человеку было бы трудно понять символическое искусство (в противопоставление акмеистскому), потому что символизм является чистой реализацией того или иного архетипа, без использования привычного "земного" (материального) фильтра.

Если негэнтропия (или синтез) - это инстинкт, то гений стремится, прежде всего, к целостности. Целостность - это гармоничная завершенность, ведущий критерий системы, в которой все составляющие в равной силе (не только мере) подчинены одному. В такой системе при каждом соединении стоящих рядом элементов создается локальная причина для создания еще одной ИСС. Например, в гениальном стихотворном тексте это могут быть уникальные метафоры. Гениальная метафора - это открытие. Из открытий образуется Откровение.

На рис.1. дана иллюстрация, показывающая, каким образом внешние сигналы становятся основой объекта искусства или конкретной теории. Под воздействием уникальной призмы АПК гениального индивида сигналы внешней среды синтезируются и попадают в сознание, где в виде ИСС неосознанно находят привязку к не менее конкретному архетипу, находящемуся в бессознательной сфере. Архетип, обладающий огромной выталкивающей силой, несет информацию к сознанию и рождает в ИСС (на рисунке - стрелочка вправо: упрощенный вариант) то, что могло бы быть реализовано в творческой деятельности. Так рождается продукт гениального мышления.

Работая с негэнтропией, мы изучаем процесс творения. Или созидания. Стоит подумать, является ли синтез таким же созидательным актом. Скорее всего, синтез - это не создание, а вос-создание. Опять же, если брать религиозно-космологический аспект, воссоздание мира по божественному принципу, то есть вспоминание истинного порядка вещей (не забываем, что дети все же верят в чудеса).

Таким образом, создав в результате своей деятельности гениальный продукт, гений приобщает познающего к области гениальности Q. Но если в данном случае происходит узнаваемость, значит, в области находится и познающий. Значит, что область гениальности Q является общей для всех людей. Это еще раз доказывает, что гениальное творчество имеет под собой основу в виде архетипических образов, являющихся главными составляющими над-духовности, создавшей все имеющиеся в нашем мире культуры.

Лекция "Здесь было не очень" (о Марине Цветаевой)

Чем так уникальна Марина Цветаева?

Во-первых, она женщина. Много у нас женщин в русской литературе? Много женских портретов висит в кабинете литературы? Да ни одного, что, кстати, несправедливо. Ладно, в зарубежной классике женщин достаточно. И самые популярные салоны во Франции содержали женщины-меценаты. На самом деле в России начала 20-го века все было не так плохо, как принято думать. До революции устраивались поэтические вечера, где участвовали только женщины. Конечно, гениального творчества там надо было скрести по сусекам, но оно все же встречалось. Женщины в те времена писали легкую литературу, пользующуюся невероятным спросом. Незамысловатые стишки, такие же незамысловатые любовные романы, в конце которых героиня (именно героиня) умирала. Почему же их имен мы не то что не вспомним - не знаем? В истории искусства не задержались. Ясно, по какой причине, потому что Анна Ахматова и Марина Цветаева - гении, а они - нет. Ах да, еще Зинаида Гиппиус, но она всего лишь жена популярного символиста Дмитрия Мережковского. Ахматова - фигура спорная, потому что, как и Гиппиус, была замужем за литератором (Цветаева видела свой не-успех в том, что она вышла замуж как раз за не-литератора), Николаем Гумилевым, основным представителем пролетевшего кометой акмеизма (не будем считать, что акмеизм - это последняя стадия развития символизма). В Ахматовой было много женщины, когда как в Цветаевой - больше человека. Не зря их пути под конец жизни разошлись.

Во-вторых, если она больше человек, чем женщина (женщина - всего лишь одна из ее ипостасей), то и отношения с полами у нее были своеобразные. Еще с детства Цветаева позволяла себе влюбляться в женщин. Она оправдывала это так: "Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обратное - какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая родное - какая скука!" И если в юности (она рано вышла замуж) Цветаева считала, что женщина без мужчины неполноценна, хотя и ведет в отношениях ("Если мужчина захотел, то женщина уже хочет"), то в зрелые годы мужчины потеряли свое очарование - она вспоминала о существовании мужчин, пока в поле зрения не попадал какой-нибудь их представитель. Гениальными мужчинами (поэтами) она очаровывалась даже в том случае, если их ненавидела - таковым был Брюсов. Романов у гениальной поэтессы было не так много, как у ее соперницы по перу (хотя какое может быть соперничество между святыми?) Ахматовой. Очаровывалась, потому что искала силы (сердца) для нового творчества. За окном стреляют, воруют, кричат, есть нечего, работы по хозяйству уйма, и станок гениальный - кара Господня! - стоит! Ахматова могла похвастаться экзотичной внешностью (не потому ли сердце ее украл путешественник?), а Цветаеву принимали за монаха. Она вела за руку сына, а прохожие вокруг кричали, что монах украл ребенка. С детства Марина походила на мальчика, поэтому стороннюю любовь брала силой - мысли, слова и характера, который помогал стрелять в цель с первого раза. Если подводить итог, то Марина Цветаева не имела ни пола, ни возраста, то есть содержала в себе все гендеры и все возрасты. Всегда в ее внешности оставалось что-то мальчишеское, даже в зрелости, а в действиях - хулиганское. В беседе с большевиками не боялась упомянуть царя или Христа, и часто после ее остроумных замечаний начиналась перебранка. Нуждалась в искрах не только из револьвера, который приставили к горлу, чтобы отнять последние сигареты. А от отсутствия любви (не к стихам - молчание на ее стихи она воспринимала как молчание на исчерпывающий ответ, на понятную истину, не к себе, а В СЕБЕ) страдала. Друзей, которые бы вступились за нее, не было - все какие-то мимолетные. Возлюбленных... Возлюбленный - потому что взлюбил (ниже, чем "полюбил", потому что если полюбил, то надолго) и разлюбил. "Женщина тогда гениальна, когда любит, и бездарна, когда ее любит тот, кого не любит она". Внутри нее, как она писала в своем дневнике, бездна, но кто может вместить эту бездну в себе? Только другая бездна. Марина превратилась в зрелую женщину, а взгляд на мир продолжал оставаться детским. Гении - те же дети. Отсюда их уникальность. Люди вокруг изменились. Государство, в котором довелось родиться, разрушилось. Безвременье, смута, грабеж. А ей хотелось крикнуть: "Я оттуда, понимаете? Вы требуете от меня современности, но я не могу, я живу прошлым! В прошлом - все мои любимые, достойные этой жизни, люди! Мне бы родиться двадцать лет назад, попасть в свое детство уже не ребенком, а девушкой - как много бы я узнала прекрасных людей! Может, сейчас бы меня уже не было в живых, но я была бы ближе к тем, кто лежал с восковыми руками у моих ног!" Но - кому? Кто бы послушал? Кто бы обернулся?

В-третьих, она гениальная женщина. Бесспорно. Гениальность ее не обсуждается, а расшифровывается. Многие (противники феминизма, конечно же) считают, что женщина гением быть не может, что у женщины мозг устроен как-то иначе. Ученые доказали: женские и мужские мозги различий не имеют. Шах и мат, аметисты! В чем же заключается гениальность Марины Цветаевой? Из второго пункта моего рассуждения следует, что на мир она смотрела глазами бесполого существа, у которого не было определенного возраста. Таким образом, явление виделось ей во всех аспектах своего проявления: так на него смотрит ребенок, так - женщина, так - мужчина. Возможно, голова ее сочетала все эти восприятия и давала что-то среднее, концентрированное, понятное для каждого (не потому ли на ее стихи молчали?), а может быть, отсекала все грани и оставляла один стержень, острое лезвие истины, которое прочтешь и сразу порежешься (молчали, потому что истекали кровью?). Во многом помогал музыкальный дар, впихнутый в ее неокрепшую личность еще матерью. Даже не помогал - определял. Мама была хорошей пианисткой и бессознательно решила, что все девочки, рожденные ей, тоже будут "музыкантшами". Марина старалась, но слово победило. С детства девочка сочиняла стихи на трех языках: русском, немецком и французском. Слова в ее сознании соединялись в комки, основа которых - музыка. Лексемы постоянно пересекались, бились друг о друга и высекали нужные искры. Искры поджигали фитиль, фитиль - голову, проходило время - и голова взрывалась. Меня поначалу (это начало - лет с пяти) раздражали ее многочисленные варваризмы, но теперь я знаю, что она не могла иначе - это то, что нужно здесь и сейчас. С гением не спорят - ни до, ни после смерти. Хотя смерть гения очень похожа на шутку - он всегда среди нас.

В-четвертых, Цветаева писала не только стихи, но и прозу. "Реальность делает из меня прозаика", - писала она в заметках. Если сравнивать два рода литературы (эпос и лирику), то в данном случае это борьба равных противников. Понять поэзию Цветаевой без обращения к ее прозе невозможно. В прозе самой Цветаевой больше - там все ее страхи, чаяния, очарования. "Окаянные дни" Марины Цветаевой. К Бунину она, кстати, относилась с некоторым снобизмом и предпочитала ему Пастернака. Бунин заставляет читателя любоваться, а Пастернак - работать его душу. Прозы у Цветаевой много. Проза - разная. Больно читать, как к концу жизни гений теряет всяческую поддержку. Из прозы ясно, что Марина Цветаева, помимо поэта, матери, жены, женщины, возлюбленной и монаха, еще и Мыслитель.

В-пятых, судьба делает на гения ставки: либо реальность побеждает тебя, либо ты побеждаешь реальность. Ахматова прожила до преклонных лет (выжила). Цветаева покончила с собой: "Я не хочу умереть - я хочу не быть". Не раз она искала под потолком крюк, чтобы свести с собой счеты. В дневнике она даже подробно оправдывается, почему именно крюк, что остальные средства ухода из жизни ее не привлекают. О самоубийстве Цветаева говорит с детьми. Для нее это вещь обыденная. Не она отныне без мира, а мир - без нее. За два года до трагедии ей приснился сон, в котором она испытала то, что якобы чувствует человек, когда умирает. С большой скоростью она летела вперед ногами. Знала - это смерть. После пробуждения прижала руку к сердцу.

В-бесконечных, так уж вышло, что чем больше ты гений, тем больше ты оторван от жизни. Вот поэтому дар Ахматовой можно поставить под сомнение (только поставить - и сразу убрать). Ангелы, посланники небесные, избранники божьи не знают, как выжить в этом жестоком мире, а когда вокруг еще революция, заставляющая действовать тебя вопреки себе, то есть низко, отказываться от того, что ты впитал с благородным детством, продолжать существование попросту невозможно. У нас нет второй реальности, той, в которую можно уйти, чтобы залечить раны, а после вернуться. Поэтому уходят - только ИЗ жизни. Спасибо, здесь было не очень.

Леди Абсурд

Сила Вечной Идеи

Прим. автора: Из-за литературного склада ума я не читаю труды по физике или химии, как можно сперва решить, взглянув на формулы.

Размышления мои начались с вопроса "есть ли тщеславие после смерти?" Кого-то читают больше, кого-то - меньше. Радуется ли почивший гений, что его творения взялась читать достойная голова настоящего времени? А может, имея разум, радуется сама идея? Кто, как не гений (или человек, обладающий сильным талантом), возьмет идеи, будоражащие умы век назад, и, переработав их своим современным сознанием, поспособствует распространению их среди представителей нынешней эпохи? Ничто не возникает из небытия. Если что-то появилось, то оно или существовало до (не можем же мы проверить, прочитав все существующие книги), или откуда-то пришло. Так же можно сказать, что ничто не исчезает. Жизнь - это цепочка превращений (даже в процессе самой жизни, не только до и после смерти). Есть события, которые могут убить нас - и вот мы смотрим на себя прежнего, как на незнакомца. И люди, которых мы когда-то любили, никогда бы не вызвали в нашем сердце теплого чувства. И поэтому вызывают другие. Если вызывают вообще.

Стало быть, у ноосферы есть своя единица измерения - идея. Миллионы идей, перетекающих друг в друга. Тугая сеть ассоциаций. Как попасть в нее, не обращаясь к чужим сочинениям или произведениям искусства? Транс, медитация, сны и, конечно же, любовь. Основная идея мира, в котором нам довелось жить - Любовь. Вселенная была создана в результате акта любви, то есть соединения двух Глобальных Начал - Мужского и Женского. Зачатие новой жизни, сопровождаемое вспышкой удовольствия, является земной копией сотворения всего сущего. И то, и другое - взрыв. В доказательство можно привести древнейшие религии, основанные на поклонении богам (или идолам), а значит, и любви к ним. Но самая древняя религия - это сердце первого человека, созданного задолго до появления Адама и Евы. Правда, не стоит думать, что человек, о котором идет речь, был похож на нас. Плоти он не имел. Вот почему все духовные учения твердят: приручи тело свое - и душа твоя обретет свободу. Так что поблагодарим смерть, освобождающую нас от бремени оболочки и возвращающую нас туда, откуда мы родом. Из ныне действующих религий только христианство ставит превыше всего не поклонение, лишающее смертного возможности, поднявшись по ступенями духовного совершенствования, стать бессмертным (точнее - ПОНЯТЬ, что он действительно бессмертен), а любовь к людям, берущую начало из любви к себе. Не буддизм. Не ислам. Короче говоря, определенные идеи бытовали в сознании цивилизации (если рассматривать все цивилизации как этапы взросления одной) всегда. Это - Вечные Идеи.

Что же способствовало столь широкому посеву семени мысли? Вернее - кто? Выделим из всего человечества гениев и святых. Они - основные инструменты Высших Сил. Избранные (что не делает их счастливыми; скорее, наоборот, так как на любую негэнтропию найдется своя энтропия). Конечно, носителем идеи может быть каждый здравомыслящий, но гении и святые (обозначим их буквой G) имеют достаточную силу (или заряд - воспользуемся известной терминологией), чтобы собрать вокруг себя обширный контингент; и чем заряд выше, тем больше в этом контингенте будут присутствовать им подобные, то есть те, кто способны дать жизнь их идеям. Стоит уточнить, что дать жизнь идее можно и при помощи ее отрицания. Не просто так гении собираются в стаи, образуя направления в искусстве и кружки. Пусть и враждуют (никто не лишен человеческой натуры и львиной доли ее - тщеславия), но все же контактируют. Знали бы злодеи по умыслу, что, творя зло, они утверждают добро. Продолжали бы они тогда?

На рис.1 изображены круги взаимодействия "сильно заряженных" гениев/святых, которые неосознанно тянутся друг к другу. Вполне вероятно, что они обладают коллективным разумом, ведущим цивилизацию одновременно к корням, то есть к любви, и к прогрессу, который, по сути, заключается в возвращении к любви. В синий квадрат заключен исходный элемент, оказавшийся первым носителем пришедшей из ноосферы идеи. Если включить воображение, то сеть кругов взаимодействия напоминает круги на воде, оставляемые каплями дождя.

Каким образом гении относятся к Идее? Философы являются ее прямыми носителями, что объединяет их со святыми. Художники создают оригинальные произведения искусства, потому что искусство - это идея, облеченная в художественную форму; чтобы идею распознать, нужно расшифровать код, чаще всего - душой (суггестия познается не разумом). Есть гении и в науке, но наука - это всего лишь физическое воплощение метафизических закономерностей. Открыв структуру ДНК, мы открыли структуру развития как всей мыслящей цивилизации, так и локальной цивилизации в лице конкретного человека. Все, что с человеком связано, имеет структуру спирали. Не является ли закон всемирного тяготения аналогом притяжения друг к другу влюбленных? Святые, в отличие от светил науки, работают с нематериальным - они берут дистилированную идею и помещают ее в сердце неверующего, и тот обретает веру. Но встает вопрос - одинаковы ли заряды гениев и святых? Может быть, среди них какая-нибудь иерархия? Так как наипервейшей (первородной) идеей нами признана Любовь, а не господство, рождающее обиду на несправедливость, то предположим, что магнетические силы гения и святого (те самые "круги на воде") примерно равны.

Живо предположение, что идея обладает сознанием (а точнее, вектором с направлениями "за", "отсюда", "дальше" - вечная пульсация), потому что расширяет географические масштабы своего бытования. Сознанием и зарядом (говорим уже о заряде не носителя, а самой идеи), и чем больше заряд, тем сильнее идея и тем шире круг ее влияния. Как уже было сказано, самые сильные идеи - Вечные Идеи. Любовь, облеченная в художественную или религиозную форму, любовь, которой может проникнуться человеческое сердце, никогда не покинет Вселенную. Она была, есть и будет. Уничтожить ее нельзя - для этого стоило бы уничтожить все сущее.

На рис.2 изображена схема распространения христианства исходя из географического аспекта. Здесь различим - уже использованное нами сравнение - круг, оставляемый брошенным в воду камнем. Этот камень (красная точка) - идея, пришедшая в нашу цивилизацию из Вселенной. Правда, рисунок не совсем точен, так как Земля является частью Вселенной. Надо было обозначить сторонний объект, и проведенная граница является лишь на него указанием. Христианство преодолело границы Израиля, и вот уже христианские храмы построены по всей планете. Но распространение идеи идет не так гладко, как хотелось бы. Христианство разделилось на ветви, и некоторые из них потеряли основную, вложенную Иисусом Христом, идею - идею Любви. Русская православная церковь погрязла в обрядах, за которыми не видно сути веры, и держит прихожан в страхе после смерти оказаться за обрядовую оплошность в аду, а страх - не ненависть, как можно решить - основной враг любви. Там, где есть место страху, нет места любви. Если прогресс цивилизации заключается в возвращении к любви, то русское православие - на верном пути.

Были ли такие случаи, когда гений не находил последователей? К святым испокон веков тянулись за помощью, но гений... Решил по какой-то причине (мы-то знаем, по какой) жить в глуши. Открывал втихаря секреты мироздания. Никого не трогал. Но - последователей все же нашел. Дело в том, что идеи, содержащие в гениальной голове, намного сильнее их носителя и, как мы уже выяснили, обладают вектором, уходящим за пределы одного единственного мозга, а также определенным зарядом выносливости. Если идея сильна и время ее высказать пришло, она будет дана миру, хочет этого гений или нет. Гений обречен притянуть к себе людей, в головах (если впитает душа, то и душах) которых идея продолжит свое шествование.

Но, опять же, не все так просто. Мы говорили о логичных погрешностях в процессе распространения идеи (раскол христианства). Если это изменение с оценкой "минус" (если сравнивать с "более правильными" ветвями), то в отношении идеи наблюдается изменение (корректировка) с оценкой "относительно заявленному времени". И сравнение во втором случае происходит не с современниками, а с идеей, которая бытовала или до, или после. Поясним на формуле.

F - Сила Вечной Идеи (вечность обозначает значок бесконечности);

I - Вечная Идея (вечность обозначает значок бесконечности);

t - конкретная эпоха (скол времени);

(t-1) - предшествующая эпоха;

(t+1) - последующая эпоха;

I со степенями (t-1) и (t+1) - интерпретация идеи соответствующим эпохе мышлением;

G - носитель идеи (гений/святой).

Перед первым G и после третьего G стоило бы поставить многоточие, потому что формула представляет собой лишь отрывок из линии движения, начатой первым носителем идеи. Мы всего лишь показываем сущность распространения идеи, основанной на непрерывном путешествии из носителя в носителя (покидая прежнего носителя, идея так у него и остается, просто может быть заменена более вдохновляющей, то есть более сильной). Таким образом, мы можем говорить, что с моментом перехода идея, находясь в исходном носителе, теряет некоторый заряд, что могут доказать произведения искусства, к которым творцы не хотят возвращаться, так как - "не вдохновляет". Но, выделяя только гениев и святых, мы теряем и других "работающих" носителей: простых людей с живым воображением или с широкой душой, талантливых творцов. Они тоже участвуют в процессе, но на фоне.

В мировой истории есть Гитлер. И мы должны быть благодарны судьбе, что он решил поработить остальные нации. Иначе бы мы не узнали, что в нас так сильна братская сила. В следующий раз, когда на горизонте появится Гитлер Второй (порождение наших честолюбивых стремлений), мы задумаемся: так ли все шло до настоящего времени? Зло существует, чтобы путем его отрицания творить добро, тем самым доказывая его наличие. Гитлер считал, что Любви нет, а значит, она никого не спасет. Но она спасла - любовь солдата к своей стране, к земле, к семье, к миру над головой. Так мы творим искусство, доказывая из раза в раз, что Любовь не покинула нас, что она еще кочует из сердца в сердце, оставляя после себя исписанные листы и холсты. Несешь ли ее в своем сердце ты?


Леди Абсурд

За спиной Бога

Я бы могла быть болтливой в сети, но всегда встает вопрос о бесполезности информационного шума. Человек - кому он, собственно, нужен? Наверняка, если бы он окончательно осознал, что все в этой жизни конечно, особенно отношения/сношения/любовь, то призадумался бы: то ли оторваться на всю катушку, попробовав всех и вся, то ли, наоборот, опустить руки, чтобы с опущенными руками, а поднятые руки будут мешать проходить сквозь узкие двери безумия, найти что-то чуть более вечное. Дерево за окном могут срубить, дом - перестроить, но с тобой всегда будут творения гениальных мастеров в независимости от вида искусства и, стоит выделить отдельно, музыка. Музыка разного свойства, даже бездарная, но не прерывающаяся ни на миг. Когда ты засыпаешь, издалека доносится прекрасная мелодия - сон зовет тебя, в этом сне ты, не умеющий играть в жизни, сядешь за фортепиано и наконец-таки сотворишь музыкальное чудо. Твоя душа все умеет. Твою душу во сне любят все. Поэтому так тяжело возвращаться в реальность, которая лучше бы одаривала ненавистью, чем безразличием. Спасает вечная музыка - ее ты всегда можешь подобрать себе по настроению, чтобы в моменты энергичной одержимости не слушать, например, автора страдающего сердца, Рахманинова. Музыка в переполненном автобусе, напоминающая, скорее, пляски в аду. Подросток, который не знает, что наушники уже изобрели, и слушающий незамысловатый речитатив через колонку. Звонок на чужом телефоне, под который хочется сделать парочку па. Ты даже можешь нанять репетитора и сесть-таки за инструмент, поксилофонить немного, отчаяться и снова поксилофонить. От вечного заряжаешься на любовь или смерть: если любить можно недолго, то умирают - десятилетиями. Сразу вспоминается случай, когда женщина хотела зайти в лифт, но не зашла, потому что почувствовала: все эти люди в лифте вскоре умрут. Действительно, именно этот лифт разбился - спустя минуту. Но ведь еще до момента смерти уже заранее мертвые люди ходили по улицам, стояли рядом с тобой в магазине, что-то кому-то доказывали. Как-то раз меня довозил знакомый, ехал он с семьей, как всегда деловой и жизнерадостный. Кто бы знал, что через несколько часов у него остановится сердце и мы уже больше никогда не встретимся. Словно простился со мной, сам того не осознавая. В машине у него играла музыка.

Искусство трансформируется. Оно никогда не будет таким, каким ты хочешь его видеть, вот поэтому поиск чего-то родного занимает столь продолжительное время. Мы даже не будем говорить о качестве, раз у оценок "мне нравится/мне не нравится" преимущество. Искусство - это отражение современной эпохи, а мы часто бываем заложниками прошлых жизней. На просьбу рассказать о себе (глупая, конечно, просьба) я отвечаю, что являюсь человеком с непопулярными интересами, подразумевая не только увлечение классической литературой и кинематографом начала прошлого века, но и подернутые паутиной воззрения. В юности я радела за изучение постмодернизма, считая, что литературоведческому анализу стоит подвергать ближайшие по времени тексты: как-никак, сознание человека не успело сильно измениться. Но ровесники брались изучать классику, останавливаясь периодически на советской прозе. Что мог понять бурлящий от гормонов мозг в текстах, где много особенного колорита, истории и совсем иные понятия, касающиеся жизни? Только кажется, Бог услышал меня - в учебные программы вводят изучение основных представителей постмодернизма. И я впервые катастрофически не рада, потому что поняла, что ошибалась. Постмодернизм можно изучать, но он ничему не научит - у него нет такой задачи. Хотя нет, учит тому, как не надо писать и жить. Учит только классика, пусть и затертая до дыр, хотя многим авторам откровенно не везет, как например, Леониду Андрееву. В книжном магазине нашлась только одна книга его рассказов. Бунин обвинял его в плагиате у Ницше, но пусть - по крайней мере, это был гениальный плагиат у гениального предшественника. Гениальный плагиат - это тот, который подвергается тщательной обработке (русский колорит, идея русской революции, русская душа), да так, что уже перестает быть плагиатом. Гении умирают, а гениальное остается. С гениями умирает эпоха, как это было с Буниным - наследником идей царской России. Умирают они мучительно, после духовной борьбы и в нищете. Действительно, "нитка с каждого - платье гению". Даже за границей русские не находят своего места, и понятно, по какой причине: Россия - это приговор, который не отменить. Если ты познал эту страну с первым вздохом, неси это тяжелое дыханье до конца.

Мы всего лишь должны воскресить то, что успело погибнуть, пока мы стояли в очереди на рождение. Работать не на успех, а на процесс. Не на славу (точнее - ради славы), а на подводные течения, которые меняют свое направление: то оставляют тебя без воды, то хлещут ледяным потоком в рот. Ты - путник. В руках твоих посох, а за плечами невидимый мешок, предназначенный для светлых душ. Пусть они будут мятежными - перемани их на свою сторону, дай им приют за своей спиной и да окажешься за спиной того, кто еще светлее, а тот, быть может, почувствует спину самую теплую - спину Бога.

Когда столы важней, чем люди

Мой стол - целая история. На местной газете стакан чая в подстаканнике, рядом стопы книг - педагогика и классическая литература, а поверх письмо, где мама знакомому жителю пишет, что это садизм - выбрасывать в мусорный бак живых котят в пакете, которое мне сегодня-завтра надо будет напечатать на компьютере, она купит конверт и отправит. Духи с фиолетовым запахом - им уже сто лет, но в запасе у этой старушки - подразумеваю себя - еще флакончик. Цифровой фотоаппарат - друг в учебной деятельности, ведь большинство редких пособий было прочитано как раз благодаря ему: мы фотографировали книги и по 300 страниц. Пустая бутылка из-под минеральной воды, хотя вряд ли будет жара: это же июль, это же Россия. Три больших листа с заметками о негэнтропии - неразборчивым почерком, то черной гелевой ручкой, то маркером, опять буду плеваться, когда начну разбирать это все. Тетради - как давно я не держала в руках обычные ученические тетради. Список книг, которые стоит прочесть, хотя хочется поглотить всю классическую литературу, но пока Шопенгауэр и Ницше; кстати, список написан на оборотной стороне врачебных рекомендаций - тогда я лечилась от анемии. И, конечно, тяжелая лампа, на абажуре которой тикают наручные часы, прикрепленные к нему заколкой в виде бабочки, а заколку эту подарил человек, от которого гигантская рана на моем крохотном сердце. Чай, наверное, совсем остыл.

Можно сказать, стол написал о себе сам. МНЕ бы так хотелось жить, как захотелось жить (жить в вечности) этому самому столу. И кто кому поклоняться должен? У Марины Цветаевой о письменном столе целый цикл, и начинаешь подозревать, что "письменный и верный стол" гораздо значительнее, чем человек, взятый наугад из толпы. Взять даже меня.

Иногда мне кажется, что события, явления, предметы - иным словом, объекты - выбирают человека в качества инструмента. Ты не увидишь Испанию, если она не захочет лицезреть тебя. Ловили ли вы себя на жгучем желании что-либо сделать, будто если вы это не сделаете, Вселенная начнет развиваться по обратному пути, а может быть, и вовсе от вас откажется? Можно спутать данную острую потребность с проявлением базальной тревоги, но та связана с потерей чувства защищенности, а здесь всего лишь бессознательная подвластность. Так люди бросают все и приходят в себя лишь в горах или на берегу моря. Так ложатся на холст первые мазки гениальных художественных произведений. Наверное, так происходит истинное зачатие - под контролем архаики и инстинктов: душа будущего дитя стоит на очереди, так что давайте быстрее. Меня всегда интересовала некая "координата судьбы", после которой продавец рубашек вдруг покупал автомобильные запчасти и начинал конструировать новый вид автомобиля, - и вот уже через пару лет он становится ведущей фигурой автомобилестроения. Какая мысль пришла ему в голову? Или все же - чьи губы прошептали ее в ухо человека, вполне довольного участью мелкого торгаша? Снился ли ему сон, как Менделееву, если вспомнить знаменитую легенду? Но нет, ты не спишь, находишься в что ни на есть реальности, а руки твои делают что-то, что натура твоя никогда не жаждала. Ты чувствуешь, что эта минута существует как раз для данного события, будь то приготовление обеда, написание текста или новый маршрут пути на работу. Но главное даже не сам процесс, а результат. Когда дело закончено и ты пришел к финальной точке (от точки острого желания к точке завершения), возникает то самое счастье, которое есть "нескончаемая внутренняя правда". Это дело было к месту, как солнце относится к небу. Вспоминается густая сеть нужных знакомств вокруг демонической личности, которая, словно магнит, притягивает к себе необходимое. Можно даже посчитать, что окружение данной личности существует лишь для нее, а не для собственных судеб, но даже если отдельные судьбы все-таки оказались важны, то, наверняка, судьба демонической личности - гения - побила бы их карты козырем, данным ей Богом. Если художник пишет картину, ему стоит задуматься: не картина ли пишет его самого? Если писатель творит текст, пусть подумает: не судьбу ли он свою творит, придумывая повороты сюжета и персонажей? Вращаясь в пространстве созданного творения, автор начинает замечать, что то рассыпается в еле заметную пелену, а она большим облаком проходит сквозь тело уставшего отца. Не сразу. Минута за минутой. День за днем. И вот он уже не может понять, где он сам, а где его герои. Кажется, они создали себя сами, как то нерожденное дитя, ждущее своей очереди выхода на свет божий. Мы думаем, что нами управляют: общество, стандарты, Большой Брат, что мы не имеем собственной воли; на самом деле воля у человека есть, эта воля - единственная судьба, натянутая невидимой сетью на Вселенную. Жизнь - это непрерывающееся рождение. И возможно, что мы рождаемся полностью лишь в один момент - момент нашей очередной смерти и, улетая прочь, вновь встаем в начало - какую-нибудь точку - круга и никогда не пробежим его до конца.

Альбер Камю, творец моря и солнца

Номинация на Нобелевскую премию по литературе в 1947 (34 года), 1949 (36 лет), 1952 (39 лет), 1954 (41 год) годах - и ничего: "Да, талант. Да, вклад в литературу. Но молод, господа, слишком молод. Как же на нас посмотрят? Что скажут? Скажут, что мы каждому подающему надежды юнцу готовы премию дать? Ничего, опыта наберется. У нас уже опытные есть". Альбер Камю и не стремился во что бы то ни стало получить признанную всем миром награду: в записных книжках о ней ни строчки. Строчки же - о работе над собой, даже борьбе с собой на благо творчества: всем начинающим писателям стоит почитать записи Альбера Камю, узнать, что писателем не рождаются, что трудиться надо не меньше, чем пить и есть, что постоянные размышления и духовный поиск шлифуют не только жизненную - философскую, политическую, социальную - позицию, но и стиль. Великий человек не растет из-под земли, как гриб после дождя - великим человек становится. Вся жизнь Альбера Камю - тому подтверждение. Мальчик из бедного района подавал большие надежды как в учебе, так и в спорте, но мешал груз, который при рождении вручил ему Господь - семья: мать, дядя и бабушка. Не знающие грамоты и мучающиеся от постоянного нехватка средств, они мало понимали растущее чудо, для них он был, скорее, растущим грибом, который мог вскоре приносить постоянный доход. Но несмотря ни на что Альбер любил родных, особенно мать: ее он считал Богом, все произведения свои он мысленно посвящал матери. Если он и оправдывал свое существование в текстах, то только перед той, которая родила его в муках - об этом можно прочитать на первых страницах незаконченного романа Камю "Первый человек": закончить его помешала смерть. Найдя поддержку в редких друзьях и учителе, Альбер на страх и риск семьи решил учиться, учился он до самого конца, не переставая читать мировую, в частности русскую, литературу и отзываясь на полюбившийся текст то рецензией, то письмом, то цитатой в тетради.

Если хотите узнать что-либо о писателе - читайте о нем беллетристику. Если хотите узнать его самого - читайте его записные книжки. Благо, таких тетрадей у Камю наберется на целый том: сказывается склонность к рефлексии и активная мыслительная деятельность. Поначалу деятельность эта касалась созерцанию любимого северо-африканского - Камю родом из Алжира - пейзажа и детальному воспроизведению увиденного: истину, которая спасала бы от смерти, писатель видел в красоте, часто в красоте юного тела. Природа, архитектура, сильные мужчины и красивые женщины - вот что интересовало молодого Камю. Записи того времени изобилуют восхищением, часто направленным на Алжир и его внешние составляющие. Но помимо внешней стороны Камю изучал и типичного алжирца, типичного француза, после - типичного европейца, придет время, и он станет исследователем революционной русской души: о революционной России он напишет пьесу "Праведники". Это было не напрасным любованием юного сердца - Альбер все впитывал и ничего не забывал: вся информация, до последней крохи в виде алой герани на могильной плите, становилась частью того или иного труда. А творил он много: рецензии, публицистика, философские трактаты, разножанровая проза. Камю не любил безделье, не любил себя за это безделье, приходилось даже творить через силу, о чем он не раз сообщал в своих дневниках - будто чувствовал, что время на исходе, что отведено ему всего ничего и остановка будет равна смерти. Он словно говорил себе, подбадривая: "Работа, работа, работа - это все, что я могу дать этому миру".

На жизнь Альбера Камю легко ложится лекало жизненного пути почти каждого гениального литератора: первый этап - революция, авантюризм, страсть; далее - серьезность, внимание, человек; перед уходом - классика, традиция, простота. Такими были судьбы, например, Сергея Есенина (второй этап был первым, первый - вторым, но все же он пришел к классике), Леонида Андреева (что касается средств и тем), Бориса Пастернака (типичный представитель подобной эволюции) - каждый из них возвращался к первородному чувству прозрачности: темы, образы, форма. У каждого перед кончиной творчество становилось, как никогда, ясным - то была гениальная простота, к которой подсознательно стремится человек. Примером могут послужить рассказы Камю, опубликованные в 1947 году, и роман "Первый человек", рукопись - сто сорок четыре страницы - которого была найдена на месте аварии, унесшей жизнь автора. В последних работах мы не увидим политики и авантюризма, которые окрашивали ранние тексты Камю: если в них и встретится пейзаж, то он не будет описан с жадной страстью. Не увидим и нутра человека, израненного войной и уставшего от крови. Не встретим тяжеловесности и многоступенчатых логических рассуждений, которые часто можно принять за разговор с самим собой. "Классика, традиция, простота" - это гениальный финал гениального творчества: чувственные, на грани слез, тексты, относящие читателя к детству и простым истинам. Одной из таких истин может стать цитата из творчества другого автора "Человеку нужен человек" - в рассказах "Молчание", "Растущий камень", "Гостеприимство". Но у Камю не бывает лишь одного выбора, вариантов всегда множество - "Человеку нужна природа" ясно звучит в "Неверной жене". "Человеку нужна идея", - мысленно, так как без языка, протестует герой рассказа "Ренегат, или смятенный дух". И лишь Иона, герой новеллы "Иона, или художник за работой", говорит за автора: "Человеку нужен он сам. Как счастье мы находим в осознании собственного несчастья, так и объединение мы находим лишь тогда, когда ото всех уходим". По Камю, как это ни парадоксально звучит, только смерть учит нас жить. О смерти Камю думал и писал постоянно: он не боялся умереть, но искал смерти оправдание - так он отгонял ее постоянное дыхание в спину: часто о себе давала знать болезнь. Он боролся, как-никак он - человек бунтующий.

В 1957 году Нобелевскую премию Альберу Камю таки вручили, что стало для писателя огромной неожиданностью. В своей речи он практически не говорит о себе, ему важны идеи и народ: он - представитель своего народа, он изучает народ и пишет для него. В отличие от типичного лауреата, Камю не считает премию личной заслугой и жаждет разделить ее с собратьями. Но слава утомительна - это Альбер понял еще задолго до мирового признания. Нет, она не утомительна, она - пустяк, о котором и думать не стоит. Возможно, писатель надеялся, что найдет с наградой чуть больше понимания, но ошибся: последнее интервью, которое он дал за несколько дней до гибели английской прессе, содержало ответы того, кому если что и нужно, так только уединение и свобода. Вероятно, это было замаскированное "Я устал". Он, как и его герой Иона, залез под потолок и стал писать самый родной сердцу роман - для себя, для семьи, для уже ушедшей мамы - "Первый человек". В нем он погрузился в детство, смеялся и плакал - с собой же, только маленьким. Так Камю - наверное, самый безусловный гений из прозаиков - желал понять, кто он есть: мальчик из бедной семьи до конца дней своих или тот, кто имеет право говорить о себе. О себе, а не революции, гильотине или нерадивой Европе. Потому что было что сказать: философская концепция, энциклопедические знания и уникальная судьба.

Три года назад - мировая литературная премия: казалось бы, о чем еще можно мечтать? Но Камю мечтал, мечтал не о новых творческих высотах, о другом - вернуть умершую мать, быть с ней почаще, решиться все-таки признаться: "Я люблю тебя, мама". Мечтал вернуться - в старый Алжир, от которого мало что осталось: жизнь шла вперед и кроила природу и архитектуру, а в перерывах между строительными работами забирала родных и знакомых. Все чаще он встречал лица, не похожие на тех, о которых любил грезить в своих эссе. Улицы детства уже мало походили на улицы "Первого человека". На любимое море хотелось больше смотреть, чем нырнуть с разбега и рассекать мускулистыми руками соленую гладь. Если море и скучает сейчас, то только по Альберу Камю - творцу лета и льющегося на влюбленные головы солнца

.

Кристина Лужина

Бунин. Избранный для избранных.

На "четвергах" Бунин читал свои и чужие произведения, пишет Нилус в статье "Бунин и его творчество", "читал просто, а тогдашняя публика привыкла к актерскому чтению, к ложному пафосу, к "слезе" в голосе, к вульгарным эффектам. Кроме чужих произведений, он читал и свои стихи, но и они были встречены холодно - в стиле Бунина не было пустозвона, шаблонных рифм, и особенно потому, что в них не было гражданской скорби; они были наивны и благородны - качества, доступные не всем".

Позже Горький скажет, что настоящей может быть литература и не для широкой публики. Чехова любили все (преимущественно - за простоту и юмор), в отличие от Горького - второй постоянно служил источником скандалов и ходил под надзором полиции. Конечно, это не отменяет великой художественности творчества того и другого. Бунина же любили избранные, особенно деятели культуры и люди, хотя бы толику связанные с искусством. Такое можно было наблюдать, когда дело касалось чеховских пьес и последних его рассказов. Чеховский лиризм признавали лишь художники и музыканты. Возможно, лишь за счет прочного материала, опубликованного в начале пути под множеством псевдонимов и немалой общественной деятельности, Чехова признали все. Творчество Бунина - и поэзия, и проза - было крайне лиричным и не могло допустить юморесок. Временами он досадовал в письмах, что не понимают, не видят, а если видят, то совсем иное, но главное - не слышат той ноты, которую выбирал Бунин для каждого рассказа. Для него, прежде всего, был важен первый звук, на поиски которого уходили, бывало, дни. Главная нота повествования и суггестии. Он словно настраивал музыкальный инструмент, и лишь человек с развитым слухом мог распознать мелодику текста. Критики, которых Бунин не жаловал, - а жаловал он мнение людей близких, знакомых с душой его - не замечали не то что главного, они не замечали ничего и писали о ботинках автора, якобы лакированных, о том, что он сам барин, хотя в отрицательном свете изображает класс господ, что есть у него поместье и что пора бы избавиться от пессимистичного настроя. Бунин негодовал: что же делать, если русская деревня - именно такая, со смертью, с горем и страданиями, увядающая, уходящая? Он не выдумывал, он брал из жизни, но его прототипы были лишены какой бы то ни было насмешки  - в силу мягкого бунинского характера. Пиша рассказы, Бунин воскресал тех, кого уже не было рядом: память не могла спать и возрождала тот или иной образ - будь то горемычный пьяница или вековой старец. Список имен, описания внешности и характера - в тетрадках с разноцветными обложками. Не формальные персонажи, а настоящие люди - из плоти и духа - жили, говорили, умирали и смертью своей будто тихо шептали, что время меняется, впереди немало горя и дух русский будет подвергнут испытаниям Господним. Испытаниями оказались Первая мировая война, революция 1917 года, а после Великая Отечественная война.

Бунин с Чеховым дружили, хотя на характер были совсем разными, но, взирая на исторические события того сурового времени общо, начинаешь предполагать, что если бы Чехов был здоров и дожил до этих трагедий, его бы ждала та же самая судьба. Судьба, которую кроил не сам гений, а государственные перевороты и жажда мирового господства. Судьба жестокая: голод в юности, нарастание славы, эмиграция, Нобелевская премия, забвение, голод в старости. "Я потерял веру в людей. Литература никому не нужна. Писать не для чего и не для кого", - незадолго до кончины признавался Бунин - человек, в знаменитых произведениях которого именно Человек выше всего, Русский Человек. Разочарование - в человеке, во власти, в истории - способствовало подрыву сил и надрыву сердца: еще в революционное время он чувствовал, как неровно бьется в груди, и был на грани потери сознания.

Но до славы еще не один год. Юный Бунин перебивается с воды на воду и работает редактором то в одном издании, то в другом. Письма его переполнены сомнениями в собственной значимости - многочисленными возгласами "Зачем я живу?!", страданиями от бедности, невозможности осуществить задуманное и любовными переживаниями. Импульсивный, эмоциональный молодой человек, пишущий короткими фразами - можно ли в нем было распознать будущего представителя мировой классической литературы, стиль которого изящен, лиричен и глубок? Но гении обладают сильной жаждой жизни (если жажду эту не убивает государство), и талантливый юноша борется с невзгодами, заводит новые, зачастую выгодные, знакомства и отсылает стихи и первые рассказы в журналы. Желание драмы заставляет его часто рыдать и бросать себя с разбитым сердцем с поезда, но попытки самоубийства так и остаются попытками и лишь на время облегчают горькое существование. Читая раннюю бунинскую прозу, не узнаешь автора: десять тысяч знаков сжатого повествования, но с чутким описанием природы. Достойно, о деревне, но не так, чтобы мир положительно содрогнулся от мастерства. Хотя эти рассказы нравились, пусть и местами, некоторым известным прозаикам того времени, и начали поговаривать, что растет на земле русской талантливый наследник Чехова и Толстого. Поначалу поэзия Бунина была сильнее прозы, но с течением времени все изменилось - нельзя было выделить что-либо одно; казалось, что стихи продолжают прозу, а проза вытекает из стихов.

Стиль менялся, как менялся и объем произведений. Можно сказать, проза эволюционировала, росла и выросла в повести и романы. Большие тексты давались автору непросто: во-первых, потому что Бунин жаждал совершенства и много времени тратил на правку; во-вторых, потому что публиковал их частями, и многие замечали, что одна часть лучше предыдущей - автор не мог выдержать тон и сам это прекрасно видел. Черновики он нещадно уничтожал: отправлял в печурку, поджигал и наблюдал до того момента, когда бумага превращалась в золу. Вторая мировая война, ставшая позже Великой Отечественной, испепелила душу автора с мировым именем в такую же золу. Как писал он, "...война все изменила. Во мне что-то треснуло, переломилось, наступила, как говорят, переоценка всех ценностей. И как подумаешь, что жизнь прошла, что еще несколько лет - и будешь где-нибудь лежать на Ваганьковом... Литераторские мостки. И ничего не сделать! Это ужасно". 

Ему, как он считал, многого не хватало. Не хватало систематического образования: "Все знания мои поверхностны, а так хочется быть в чем-то мастером!" И начинались путешествия, часто спонтанные и без царя в голове, служившие Бунину лучшим университетом. Он не любил сидеть на месте: дышал целым светом, вел дела в городе, а творил в деревне. Не хватало денег на путешествия туда, где он еще не был, и судьба послала ему Нобелевскую премию, которую тот раздал нуждающимся: приходили тысячи писем, и сердце не поворачивалось отказать в помощи. Не хватало впечатлений, о которых можно было бы написать. И в путешествиях Бунин впитывал все - от пейзажей до историй местных жителей - как губка, чтобы оставить это в памяти, лишь под конец жизни он начнет записывать больше, а в то время мог черкнуть лишь слово, и этого было достаточно - и воскресить в новом рассказе, который мог быть создан даже через много лет. В 40 лет он писал: "Ничего не охватишь, ничего не узнаешь, а хочется жить бесконечно - так много интересного, поэтического!" Не хватало свободы. Свободы сказать истинное мнение. Свободы отказать тому, кому хочется отказать. Так прервалась дружба с Горьким, теплые отношения с Андреевым и Куприным. Сказать пришлось - на юбилее "Русских ведомостей". "Исчезли, - сказал он, - драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота - и морем разлилась вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык…" "За последние годы, продолжает он, публика и писатели были свидетелями "невероятного количества школ, направлений, настроений, призывов, буйных слав и падений", - пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и порнографию - называвшуюся разрешением "проблемы пола", и богоборчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и Диониса, и Аполлона, и "пролеты в вечность", и садизм, и снобизм, и "приятие мира", и неприятие мира, и лубочные подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм… Это ли не Вальпургиева ночь!". Одним словом, гению не хватало традиций. Ему больно было видеть, как русская литература, гремевшая когда-то на весь мир гениальностью и глубиной, надела колпак шута и пляшет перед собственной смертью. Он то и дело возвращался к чтению Толстого и плакал, когда читал его. Поражался свободе его творчества: тот в описание сцены с признанием в любви мог включить храп из соседней комнаты, а вульгарности это не добавляло.

Сознание людское забродило еще раньше революции, развалившей позже страну. О тех временах - еще до Первой мировой войны, с которой началась цепь трагедий в российской истории - Соколов-Микитов пишет в своих воспоминаниях: "Запоем читали Леонида Андреева, писавшего "страшные" рассказы и пьесы. Читали Ницше, других модных философов. Времена были нездоровые, нередко стрелялась молодежь. Шумели декаденты и символисты. Литературный Петербург соперничал с Москвою. Студенты и курсистки сходили с ума, слушая Бальмонта, Белого, Брюсова. Уже появлялись одетые в желтые кофты футуристы и даже "ничевоки". При переполненных залах пел свои стихи Игорь Северянин, нарядно одетый ломавшийся человек. Некоторые писатели открыто проповедовали содомский грех, бесцеремонно величали себя гениями, умело, впрочем, устраивая свои житейские дела и делишки. На художественных вернисажах выставлялись картины "кубистов". "Все можно опошлить, даже само солнце!" - восклицал с горечью Бунин. Бунина ценили, прежде всего, за то, что тот открыто высказывался против модернизма и продолжал традиции ставшего классикой реализма: обществу казалось, что литература возвращается в тихую гавань, где творили Достоевский, Толстой, Чехов. Но история все и всех изменила. Друзья Бунина - Андреев и Куприн - не выдерживали роста славы друга и впадали в омут зависти, хотя и не признавались в этом. Завидовали - уже в эмиграции - чета Гиппиус и Мережковского, и Зинаида даже просила Бунина отдать половину премии своему мужу. Они так и остались тихими врагами.

Бунину не хватало рядом с собой близкого человека. Испытав череду потерь, он уже отчаялся, но встретил Веру Николаевну Муромцеву, и та стала для него ангелом и в свет, и в тьму. Лишь она была с ним до конца. В 1948 году, находясь уже в эмиграции, он признавался: "Я стал очень слаб, задыхаюсь от эмфиземы легких, летом чуть не умер (буквально) от воспаления легких, два месяца пролежал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы (ингаляцией), которое мне стоило 24 тысячи - и т.д. Короче сказать: мне пошел 79-й год и я так нищ, что совершенно не знаю, чем и как буду существовать". И это пишет человек, славу которого признал в 1933 году весь мир. Сил уже не оставалось: ни на творчество, ни на мольбы о материальной помощи. "Темные аллеи" издали в Америке, но безуспешно: никому не было дело до русского гения. Бунину хотелось домой, но не в СССР, а в дореволюционную Россию, но она уже перестала существовать. Она погибла, забрав с собой гениальную классику реализма и впустив в свои двери только модернизм, который, как плесень, мог выжить даже в неблагоприятных условиях. Иван Алексеевич не знал нынешних порядков, ему было до крайнего предела горестно, что ничего уже не вернуть и что если он и вернется, хотя здоровье уже не позволяло, то ничто не будет как раньше. Ужасно было осознавать, что тебя выгнали из страны, которую ты любил и любишь до трепета, для которой ты был готов сделать невозможное - например, воскресить русский реализм и негражданскую поэзию. Но война оказалась сильнее, сильнее Человека, Русского Человека, Литературы и Любви: все благие начала были сожжены в печах концлагерей. И да, многие бежали из дома, из страны: убежать можно от революции или войны, но нельзя убежать от смерти.

Никак.

С Гением не непросто. С Гением - никак. В этом причина его и счастья, и несчастья одновременно. Он не такой, как все - все, что выходит из-под рук его, переливается гранями божественного и истинного. Так дышит в наш мир Господь. Да, это Его судорожное - полное красоты и любви - дыхание. Гений и его Господь - плечом к плечу. А вокруг - никого.

И совсем неважно другому, что в Гении не только Бог, но и Человек: он плачет, он злится, он смеется. Он дорожит и той, и другой сущностью, но, как правило, вторая - гуманистическая - страдает. Иногда она и вовсе опустошена - в сосуде, отвечающем за земное, свищет ветер заброшенности и ненужности. Нет, не потому, что Гений слишком велик для этого - помешанном на еде и сексе - мира: хотя и поэтому тоже. Пусть все дело в людях, пусть они такие неправильные - многого не видят, главное другое - по причине, касающейся других, Господь - пусть и в лице гениального человека - страдает. Ничего со времен Христа не поменялось. Ни капли не утекло. Разве что, копья стали словесными, и ран от них не видно. Но они - есть.

Христос был выше всех. Не думаю, что Ему хотелось человеческого к себе отношения - Он с детства знал, что является жертвой, и пронес это знание до финального креста. Гении - стоящие намного ниже Христа - не хотят умирать: ни в 24, ни в 27. И если это случилось, значит заранее было решено: "Он умрет рано, иначе будет только хуже. Он уже принес свою истину". Остальные гении хотят жить, более того - они пытаются стать более земными, начинают интересоваться главными "китами" современного человечества. Они жаждут жизни - "Это гениально!" не заменит человеческой руки. Возможно, гений бы согласился ЛИШЬ на второе. Многословность (или немногословность) о его творчестве приближает его к невесомости, напоминает о смерти, которая все время дышит в спину. Вряд ли ему в спину дышит счастье. Он почти собачьим чутьем знает, что Цивилизация истребляет неугодных, тех, кто опережает ее развитие - так сказать, зачем бежать вперед паровоза? И я не понимаю тех, кто бежит от этого мира: покрывается толстым слоем колючек, надевает сверху панцирь, чтобы наверняка. На его месте я бы кричала: "Не уходи от меня! Не сбегай! Неужели тебе не страшно, что меня истребит Цивилизация? Задавит автомобилем или деревом - сегодня, завтра? Неужели так трудно быть рядом до конца - приковать себя ко мне цепью? Неужели твои собственные страхи и эго важнее?"

И бегут. Бегут, не оглядываясь. Чума гениальности - чума одиночества. Забывают имена, пароли, явки. Находят других, жмут им руки, смотрят в глаза - интересно, что же они видят в них? Вращается ли в них планета Земля? Каждое желание - будь оно даже одурманивающим по самое "не хочу" - заканчивается, и лишь все, что касается гения, вечно: Господь никогда не кончится, Господа хватит на всех, только вот проблема - никто не нуждается.

Я скучаю по дикой - именно дикой, необузданной, безумной - гениальности. В голоде и холоде гении собирались в стаи, переворачивали с ног на голову больной революцией мир. У одних - революция мышления, у других - политическая. Разве справится первая со второй? Да вот, кажется, справилась: читают, любят, рыдают на могилах, учат наизусть, как самую дорогую - только для него сотворенную - молитву. И я бы в голоде и в холоде - с ними: делила последние свечи и керосин, затыкала бы разбитые окна и месила в дырявых сапогах грязь. И убивала бы себя, спасая их.

Это - гениально

Посв. Двойке (как и обещала)

Был как-то - намедни - у меня пост о том, как же правильнее выражать негативное настроение, мол, не стоит расписывать, как вы реагируете на капание воды из крана - всеми фибрами-жабрами на пятнадцати листах. Пропагандировала аскетичность, с завыванием утверждала, что нет ничего лучше, чем ограничиться простым "Мне плохо". А что же с позитивом делать? Писать ли оды, путаясь в героях и временах? Сочинять ли стихи в восхищение? А может, да ну его - напишу-ка я целую симфонию, вдохновившись? Нет, господа, пишите всего лишь два слова - "это" и "гениально". И желательно между ними втисните тире, для пущей убедительности. "Это - гениально", написанное без сарказма, с великим радушием и открытым сердцем очистит душу даже закоренелого циника, который - так уж вышло - оказался в этом воплощении гением в своем деле. Не согласятся с вами - повторите еще раз. Опять скажут: "Нет, не гений я, уйдите; где мой яд?" - повторите и кивните, мол, я знаю, о чем говорю, я мастер в знании гениальных персон. Уверенность обезоружит даже больного - он перестанет рвать на себе волосы и, вполне вероятно, согласится. А куда деваться? Строгий взгляд, железное (что там потяжелее?) спокойствие - знаете, не уйти от такого, не спрятаться. А вообще - приятно гению слышать правду (которую обычный люд принимает за похвалу - разные ориентиры), вот он и отнекивается, хотя сам прекрасно истину знает, только люд этот плешину здорово проел - долго кричал в уши: "Бездарь ты, идиот тупой!" И боится гения даже мышь, даже дитя ее - и никто не принесет ему еды вкусной. И слова "друзья" не знает он - морщится, когда слышит: "Дру... кто?" И вечер каждый почему-то ставит на стол два бокала (хотя в доме один), разливает вино, пьет только из своего. Смеется, болтает с кем-то, руками машет - и спать ложится. А просыпаясь, идет мыть уже два пустых бокала.