Дрожащий луч (эссе)

I

Все не просто. Все не так. Все не просто так. И по многим причинам: от физики до "Мысль сказанная есть ложь". Странно, но уже доказанный факт: вещь сама по себе и эта же вещь, на которую мы в данный момент смотрим, не одно и то же. И если бы мы нашли эти изменения, составили бы целый перечень, он, опять же, отличался бы от первоначального варианта – и так до бесконечности. И детство тогда бы не умерло, превратившись в выдумку больного фантазиями ребенка: игрушки, которые мы укладывали спать, вполне могли за нашей спиной двигаться; люди с рисунков сбегали в книги и общались с героями иллюстраций; деревья слышали нас – и мы слышали их. Возможно, что именно взгляд человеческий приколачивал ту или иную вещь к реальности и приколачивает до сих пор, потому что ничего иного не остается. Реальность ускользает от нас. Чтобы поймать ее, нам необходимо иное зрение – зрение с закрытыми глазами тела, но с открытыми глазами души. Мы разгадали множество сложных загадок, но так и не заглянули в суть (стола, мира, чайки), и причина ясна – чтобы взглянуть на суть хотя бы краешком закрытого глаза, нужно отказаться от себя, от той субъективности, которую – не с благими намерениями – породило в нас общество. Посмотреть на себя в зеркало не с точки зрения окружающих, замечая все новые недостатки, а со своей точки, которую ты с рождения застолбил, выпросив у Всевышнего: "Пора, пора! Я готов родиться снова!" Детский сад, школа, университет, работа – все больше вокруг нас людей, и все меньше в себе нас самих. Когда ты смотришь в окно, а там хмурый день и дождь, обнаруживаешь внутреннее недовольство, но никак не можешь определить, то ли большинство не любит дождь (и ты – часть этого большинства), то ли "я не люблю дождь, потому что он напоминает мне мои невыплаканные слезы". И вряд ли твой глаз заметит, что на горизонте уже виднеется полоска лазурного неба.

Тем самым, предмет превращается в совокупность ярлыков, что касается даже природы: если на "прозаичную" действительность – такую, как асфальт, здание или окно – накладывается "прозаичный" ярлык в виде, например, практической значимости, то природный объект окутан поэтичной и личной материями. Дерево – это не просто дерево. Да, деревообработчик подумает, глядя не него, сколько бы вышло полезной в строительстве древесины. Но не так много деревообработчиков, как много в этом обществе лириков. Для художника дерево – это живая душа: прекрасная девушка или тоскующий юноша. Это тысячи дружественных ладоней, которые машут нам свысока. Это шепот перед грозой: "Скоро будет дождь! Прячьтесь под крыши!" И чем ближе гроза, тем громче. Это стан, к которому можно прислониться спиной, и тот угонит прочь все беды, вернет духу легкость. Вот поэтому лирик никогда не станет деревообработчиком. Да будет благословенна поэзия!

Что же такое Суть? Практическая значимость? Нет. Значимость для духа? Возможно. Но значимость не эгоистичная: "Это доставляет мне удовольствие, а значит, хорошо". Значимость для Человечества, если представить его телом и духом единым. Взмах руки Господа. Художественность. Бытовая вещь или природный объект как откусанный с горящими глазами кусок Счастья. На столбе трепещется рваное объявление. Я люблю его в этих порывистых движениях, он дело рук человеческих, чья-то надежда. Слова и цифры помогают, собираясь в осознанные коллективы. И если сорвать его, скомкать и выбросить, он превратится в меня в момент тяжелой депрессии – такой же скомканный, выброшенный, мокрый. Оторванное наполовину объявление – это я, раздающий номер телефона тем, кто никогда не звонит.

Я хочу говорить, я говорю, но говорю почему-то не то, что хочу. Не совсем то. И уже после понимаю причину дискомфорта – мешает разность подающей и принимающей сторон. Люди услышат только то, что хотят услышать, а не то, что я попытаюсь сказать им, подбирая как можно более точные слова. Как минимум, они не поймут меня. Если и поймут, то не с той ясностью, с которой понимаю себя я. И главное, что никто из нас не виноват. Слова, сами по себе, имеют множество значений, а художник при этом зачастую оперирует метафорами, ассоциациями и потенциальными семами. В искусстве все крайне индивидуально. Индивидуальность – это не только причина создания художественного творения, но и результат, порождающий аналогичные, уникальные в своем роде, следствия. Доказательством может послужить объявление, которому посвящен предыдущий абзац. Оно, данное мною в общих чертах, представится читателем по-разному: кто-то решит, что это голубая бумага, кто-то, что зеленоватая, шрифт у всех будет разный. И, конечно, разным будет содержание объявления. Человек может написать лишь два слова, опустив контекст – "Это прекрасно", но как поймут его? Что он хотел донести? И хотел ли? Сарказм это, или радость с оттенком вздоха?

История человечества – самая большая фальсификация во Вселенной. Нет, не так. История Вселенной, в том числе и человечества – самая большая фальсификация во Вселенной. И вряд ли есть тот, кто рассудит. Возьмется судить – признают больным, посмеются и спрячут. На самом же деле его побоятся: вдруг он окажется правым, впервые за все эти миллионы лет? Интересно, что же он сообщит нам? Может, что вещи не всегда являются тем, чем кажутся? Успеет ли он вычеркнуть слово "всегда", пока во дворе воет сирена?

II

Как художественный образ – это "2 + 2 = 5" (то есть с суммой частей образа возникает еще одна, новая и главная, часть), так и трактовка событий, которая насаждается конкретному обществу извне, имеет формулу "события + 1", где "1" не субъективность, присущая каждому индивиду, а курс государственной идеологии. И тогда события теряют значимость, превращаясь в фон для пропаганды выгодной стране точки зрения. Человек не знает исторической истины, если не является ее участником. Да его бы и не приняли в такой лживый феномен, как современная история; у него всего две чаши оценки относительно мирового порядка: "жизнь" и "смерть". Если люди гибнут, это всегда плохо. Даже если это те, кто тоже убивал людей. "Убийство порождает убийство. Ничего в этом хорошего нет", – считает представитель планеты Земля. Очень мудрый, кстати, представитель, как ни пытаются его выставить пустоголовым. Если он пустоголов, то пустоголов с мудрым сердцем.

Индивидуальное сознание перестало быть значимым и превратилось в объект, которым легко манипулировать и получать при этом выгоду. Счастливая семья – муж, жена и двое детей, а еще бабушки и дедушки – видится государству не букетом суетливых душ, а списком имен и фамилий, которые получают и тратят деньги. И желательно, чтобы тратили они больше не за счет повышения заработной платы, хотя и такое случается, а за счет повышения цен. Человек перестает быть человеком. Он – участник экономических отношений, начиная с первого крика: на него уже успели потратить некоторую сумму – пеленки, распашонки, игрушки. Возможно, родители уже составили план, в какой детский сад, в какую школу и даже в какой университет они отдадут свое только что родившееся чадо. Неужели он к этому – помните "Пора! Пора! Я готов родиться снова!"? – спешил?

Если мы вспомнили арифметическое выражение художественного образа и истории, то формула, касаемая общественного большинства, немного иная: "истина + 1 = видимость", которая на самом деле "истина – 1 = видимость". Единица, которую индивид навешивает на правду, дабы навязать себя зрителю в лучшем свете, в действительности вычитается из правды, уменьшая ее ценность. Это та самая единица, которая дает право человеку считать себя лучше другого. Дорогостоящая в многочисленных вариантах реальность, искусственная внешность, высокий статус социального окружения, пресловутые фильтры в фото-приложениях, позволяющие человеку внести в свой лик каплю художественности и загадочности. И, конечно, это науки, работающие над пространством как помещения, так и живого тела. Так называемая "визуальная коррекция". Комната может быть маленькой и неуютной, но специалисты путем манипуляций с формами и цветом придают ей благородный вид. С человеческой конституцией то же самое. Да, комната мало чем отличается от человека, разве что не кричит, если ей не нравится результат. Человек, даже самый отпетый негодяй, стремится к счастью, и все его поступки направлены на получение заветного. Для некоторых персон счастье заключается в гармоничном сочетании его собственной натуры и общества, чтобы ни возникало ни единого недовольства (недовольство – это трение, повышающее температуру), особенно со стороны напротив. Вряд ли он, удовлетворенный и счастливый, вспомнит, что зависть – тоже недовольство. Безусловно, одежда согласно моде и фигуре может вселить в человека уверенность. Походка станет летящей, слегка фривольной. Глаза начнут блестеть. Но вопрос в том, почему ему это нравится? Потому что он выбрал эту одежду сам, ориентируясь на жажду духа? Может, потому, что он нравится другим людям? И что же, он нравится себе только в том случае, если нравится другим? Неужели он окончательно продал себя "общественному вкусу", которому русские футуристы в свое время дали смачную пощечину? Шутка, конечно, но возможно, если кого-то бьют, значит, это кому-нибудь нужно?

Мы удивляемся, что нас никто не знает. А ведь мы делаем все возможное, чтобы нас по-настоящему никто не узнал. Лицо, данное нам с рождения, прячем под "маской", а "маску" – под фильтром. Одни родители знают нас чуть больше, чем остальные. Все любящие нас люди знают нас лучше, чем мы сами себя знаем. По крайней мере, они не видят в нас ярких недостатков, мы же чуть ли не нацелены на их поиски: не нашел в себе еще один "брак" – день прошел зря. Но даже с любящими бывают проблемы – они покидают нас. То ли мы их не распознали до конца, то ли они ошибались. В любом случае – верно: человек постоянно меняется, даже под фильтрами, даже под "маской", и если бы он не менялся под напором жизненных обстоятельств, была бы грош цена любым убеждениям и урокам.

Один эксперимент показал очень занятную статистику: из шестидесяти восьми подростков только двое смогли целые сутки находиться в одиночестве, без телевизора, интернета и общения. Только двое смогли вынести собственное общество. Другим же постоянно была необходима принимающая сторона, в которой они бы отражались и тем самым находили успокоение. Потребность в оценке – результат главного психического заболевания современности, невроза. По сути, невроз – это конфликт между навязанным извне идеалом, который угоден большинству, и нашим истинным содержанием, постоянная балансировка между этими двумя полюсами. Эксперимент показал: от себя не убежишь, все равно наступит момент, когда ты останешься наедине с собственными мыслями. Наверное, именно поэтому самые "вечные" мысли приходят перед сном, когда вокруг никого, даже в Интернете. Таким образом, человек все же сбегает, пусть и в интернет-пространство. Сбегает от себя к другим, которые используют его в той же роли, в какой он использует их – отражение, чтобы построить собственный облик. Популярные, но ошибочные мнения: "Если на меня никто не обращает внимания, значит, я неинтересен" или "Если с моей точкой зрения никто не соглашается, значит, она неправильная". Однажды русский художник Коровин спросил другого русского художника Врубеля: "Вот ваши работы не понимают. Их ругают, запрещают к выставкам. Разве вам не обидно?" На что Врубель ответил: "Я бы обиделся, если бы их понимали. Все нормально. Не переживайте". За оригинальность платят безлюдьем.

III

В обществе все было бы проще, не имея человек каких-либо ожиданий и установок. Предательство друга не было бы предательством, а представляло бы собой лишь новую позицию этого человека относительно дружбы. Иным словом, человек поменял свое мнение – что тут плохого? Один поменял, другой, третий. Единственным постоянным качеством в обществе станет относительность: "Верь всем, то есть не верь никому". Свобода не в любви и дружбе, а в отсутствии каких бы то ни было отношений, потому что никто никому не нужен. Никто ни к кому не привязан эмоционально, все отпускают друг друга с той же легкостью, с какой Господь создавал этот мир, пусть даже в метафорическом плане. Никто друг друга не знает. Более того, ни у кого нет потребности знать другого. Нет даже ненависти. Идеальное общество с точки зрения будущего цивилизации – можно работать на одно благое дело, помех нет. Есть шанс стать развитой цивилизацией и общаться мыслями, и только из книг дети будут узнавать, что когда-то существовала любовь, в любви рождались художественные произведения и дети, а из-за ненависти в свое время люди убивали друг друга на дуэли. И сердца их не дрогнут от жажды почувствовать то же самое. Тоска по чувственному миру не перехватит горло невидимой цепью. Как от любви не вырастут крылья, так они же не сгорят в черном пламени гнева. Мир будет праведно-белым. Палитра будет запрещена.

Встречаются на улице двое старых приятелей. Один у другого интересуется, как дела. Второму проще ответить, что все хорошо, и спросить то же самое. Первый будет руководствоваться аналогичной логикой. Отвечая дежурной фразой "Все хорошо", тот и другой задумаются, что все на самом деле не хорошо, а весьма проблемно, но главное даже не в проблемах, которые, надо помнить, есть у всех, а в том, что вот уже который месяц не покидает чувство, что все лучшее, что только могло быть, осталось в прошлом, и все сильнее пульсирует острая ностальгию по счастью, которое никак не случится. Если бы они приоткрыли друг другу хотя бы уголочек страдающего сердца, возможно, завязался бы разговор. Они бы пошли в кафе, заказали по чашечке горячего шоколада ("Как в юности, помнишь?"), по паре таких же "юных" пирожных, вспомнили бы из былого только самое светлое и стали заглядываться на молоденьких барышень. Забыли бы, куда до этого шли. Оставили бы всю накопившуюся горечь на дне кружки. Проболтали бы до позднего вечера, а вернувшись, получили бы ворох нотаций от супруг, но не так, как обычно, а с улыбкой и засунутыми за пояс большими пальцами. И супруга, оценив радостное выражение лица нерадивого супруга, который, собака такая, так и не купил хлеба/чая/соли, затихла бы, на ее губы легла бы мягкая улыбка, а черты лица стали моложе. "Не люблю, когда ты хмуришься. Вот сейчас ты улыбаешься, и все хорошо. Даже в комнате светлее стало", – сообщил бы муж, на что супруга бы ответила: "Просто солнце садится и светит прямо в окна, а я еще не занавесила шторы". "И не занавешивай. Посмотрим на звезды. Должно быть, сегодня будут большие звезды", – мужчина сначала посмотрел бы в окно, на раскаленные за день крыши старого города, а после бы повернулся к жене: "У нас есть горячий шоколад? Помнишь, как в юности?" И ночь перестала бы быть просто ночью с чередой кошмаров, когда от них спасение только в темном потолке, а в душе же только кошки, преимущественно скребущие. Возможно, они бы молчали, разглядывая созвездия с кружкой ароматного напитка в руке. Возможно, говорили бы без остановки, вспоминая вместе прожитое, пока на горизонте не загорелся бы рассвет.

Девушка ловит на себе любопытный взгляд парня и отвечает ему смущенной улыбкой. Но юноша не подойдет, как происходит это в обещающей, что все будет хорошо, книге – он опаздывает на учебу или работу. Пробежит мимо и если вспомнит, то под вечер. Пожурит себя, но оправдается обстоятельствами, которые выше знакомства и выше любви. А ведь мог попросить номер телефона каким-нибудь изощренным способом: был случай, когда парень оставлял девушке свой планшет, написав на нем номер мобильного. Лицо судьбы всегда в толпе, – помнили бы это люди. Обменявшись телефонами, они бы встретились в уютном кафе. Заказали бы что-нибудь легкое. Поначалу бы робели, подбирали слова, а спустя час бы расслабились, стали смеяться. Обратили бы внимание на двух старых приятелей, бросающих официантке комплименты. "Седина в бороду, а бес в ребро", – заметил бы парень, на что девушка махнула бы рукой: "Они, как и мы, хотим любви". "А мы хотим?" – парень поднял бы на нее взгляд, и та, открыв рот, задумалась бы над ответом. У них бы обязательно все получилось. В этот прекрасный, когда никто не стыдится своих мыслей и чувств, день не может быть иначе. И если на одном краю города N. пожилая пара разглядывает созвездия с кружками горячего шоколада в руках, то на другом краю города N. юная пока еще не пара учат друг друга, как найти Полярную звезду. Разница между ними – 40 лет. Разницы между ними никакой.

В наших "Привет! – Пока!" скрыты потенциальные истории, достойные хорошей книги. Книги, написанной на языке, который знает каждая нация – на языке любви. Не стоит верить одинокому: если он считает одиночество своим уделом и рад этому, значит, слишком отчаялся в поисках. За одиночеством никогда не стоит что-либо позитивное – к одиночеству не приходят, в одиночество уходят. Созданные в одиночестве художественные произведения – самые чистые, но созданные в любви художественные произведения превращают воспринимающего в костер из костров. Одиночество создаст одно творение, а любовь – сто одно. Возможно, одинокие люди слишком хорошо умеют любить. Никто не выяснял. От одиноких бегут сломя голову, как от прокаженных. Вычислить их просто: без пары, угрюмый взгляд, сутулость, быстрый шаг. Человек, у которого было время разобраться в себе, а такие личности для общества опасны как источник пропаганды осознанности и самоопределения. Влюбленные посмотрят на одиночку с сожалением, пары, прожившие уже много лет вместе – с укором. Но нельзя никого обвинять: ни первых, ни вторых, ни третьих. Как говорится, у каждого своя правда. Просто с любовью одинокий многое бы понял, нашел бы постоянную поддержку, открыл бы в кристалле собственной души новые грани и удивился им. Он познакомил бы другого с тем, что успел накопить, копаясь на чердаках и в книгах. Теперь они бы копались вместе. Шутки стали бы общими, появились бы общие слова, непонятные никому, кроме них. Все, что они бы видели и слышали, делилось бы поровну. И вот уже, где заканчивается один человек и начинается другой, неизвестно.

IV

Написанному слову стоит верить прищурившись. Кто знает, с кем оно стояло в одном ряду? Кто знает, из какого оно, так сказать, сора? Под каким впечатлением автор выбрал именно его? Может, тот искал совсем иное, а выбрал это, потому что махнул рукой, мол, и так сойдет? В любом случае – слово, которое материализовалось, уже лишено чистоты только что возникшей мысли. Если бы текст представлял собой мешок из внушений, мыслей и образов и читатель подключался бы к нему и впитывал все, что автор собрал в своей голове, было бы гораздо легче. Между автором и читателем не стояли бы руки, переводчики и издатели. Слишком непопулярная теория в век рыночной экономики, но тогда хотя бы одна вещь была в том виде, в каком была рождена. Никто не говорит, что своего рода помеха на пути от одной головы к другой – это плохо. На различии в мышлении вырастают новые оттенки смысла. Возникает та самая единица, которая отличает итоговое "5" от логичного "4". Единица, скрывающая в себе семена будущих созданий: от оригинальных мыслей до готовых произведений искусства. Истинное творчество – это вдохновляющее творчество, это duende, возникшее из другого duende и способствующее duende новому. Таким образом, искусство – это непрерывная цепь вдохновения. Вдохновившись, вы уже не смолчите. Но самое большое вдохновение – это, безусловно, окружающая нас действительность. Художник глотает ее, предварительно выжимая из нее самые живые соки, и осознанно творит опущенными в эти соки кистями. То, что смертно, становится бессмертным. Художник в данном случае лишь посредник между вечностью и куском реальности, которому внезапно захотелось остановиться.

Современный мир слишком упростился – место объективной ценности заняла субъективная оценка. Логика человека такова: "Если мне это нравится, значит, это хорошо". Взглянуть на вещь с точки зрения истории не получается по разным причинам: недостаток знаний в этой области, зацикленность на собственной личности, отсутствие эмпатии и прочее. Время (век, а лучше два) – самый объективный судья. Зачастую время встает в оппозицию с обществом, и то, что когда-то порицалось, находит своего сторонника лишь спустя поколения. Современная популярность, в большинстве своем, пыль, которую прибьет, как летний дождик, Время. Если всех великих собрать в одном месте, они бы ответили, что творят не для настоящего, а для будущего. У каждого великого творца свое будущее, к которому он обращается. Но он обязательно обращается – это ангажированность, актуальная и по сей день. Публицистика внутри, даже если это художественная литература. Наставления Шопенгауэра временами, конечно, кажутся излишне субъективными, но в большинстве своем здравы и, как никогда, "в точку". Так и с остальными великими мира сего. Тогда – каждый в свое время – они будто чуяли друг друга, заводили "гениальные" знакомства, образуя не менее "гениальную" сеть, и становились учителями для таких же великих. Словно потребность, продиктованная свыше. Был стимул развивать ленивый мир, образование стояло в приоритете, беседами об искусстве были полны как рестораны, так и обычные гостиные. Мозг человека на рубеже 19-го и 20-го веков находился в постоянном напряжении не только из-за недоступности необходимого, но и из-за ярких исторических событий, которые накладывали отпечатки на все искусство. Искусство наравне с техникой являлось и до сих пор является отражением своего времени. Гибла не только эпоха, но и старое мышление, а иногда и целое государство, что касается, например, царской России. Но человек как носитель высокой культуры никогда не вырождался. Преодолевая преграды, он двигался не только вперед, но и вширь. Эффективная модель расширения кругозора и целенаправленного развития личности была органичной и не воспринималась как экстравагантный жест. Если сейчас всесторонне развитый носитель индивидуальности из-за враждебной реакции окружающего большинства чувствует в себе нотку протеста, которая то и дело дает новые силы для следования готовому маршруту построения собственной картины мира, то век назад это наблюдалось, разве что, на стыке социальных слоев. Общество пропагандирует развитие, всячески его поощряет, но внутри ситуация совсем противоположная: никто не потерпит возле себя человека с лучшими способностями. Чтобы признать чье-то превосходство, надо уменьшить свое. Лишь люди с острым чувством истории могут себе позволить поклониться тому, кто умеет и делает лучше.

Но самое лучшее стоит проверять, так как оно вполне может оказаться суррогатом, искусственным созданием, очередной "маской". Не хочется называть голливудских актеров, как начала 20-го века, так и нынешних, безыскусной подделкой под настоящего актера, но доля истины в данном наименовании есть. Мастера живой скульптуры лепят из добротной основы очередной секс-символ, на который общество будет молиться, подражая от внешности до вкусов в еде; в действительности же, если обратиться к детству секс-символа или робкой юности, все окажется более чем прозаичным. Из Греты Гарбо, Марлен Дитрих и Мэрилин Монро разве что Дитрих шла на "лепку" добровольно и даже активно в ней участвовала. Из этой тройки она единственная, кто до последнего вдоха творил о себе тот самый "миф", о котором так любят писать журналисты. "Я не миф", – отвечала Марлен полным мифологии голосом. Каждая из этих трех, безусловно, прекрасных актрис представляла собой определенный архетип – явление, чуть схожее с понятием "миф". Грета Гарбо была лицом холодного к этой реальности Художника; Марлен Дитрих – Женщиной, служащей Мужчине «другом» как в бытовых вопросах, так и в постели; Мэрилин Монро олицетворяла легкодоступное Наслаждение. И каждая не являлась той, за кого ее выдавали и принимали. Но архетип хорошо продается и с таким же успехом задерживается в вечности. "Расплывчатые" личности – без "маски", основной модели поведения и готовых ответов на все вопросы – с легкостью растворяются в небытии, будто именно для этого и созданы.

V

Хотя есть некоторые работающие предпосылки того, что ты задержишься после смерти. Не будь другом своей эпохе, и врагом ей тоже не будь. "Я родился не в то время", – очень продуктивная позиция для творчества. Творчества, которое поначалу заметят, потому что оно выбивается из ряда однотипных произведений о современности и полетах в будущее. Оценят, особенно по достоинству, конечно, позже. "В то время как мы хулим современность, разбавляя ее вечными ценностями, этот автор пишет о чем-то своем, совсем нам неведомом", – подумают коллеги, не заметив, что каждый текст родившегося не в то время представляет собой завернутую в настоящее архаику. Связь времен не распалась: все цепи целы, ни единого под ними выпавшего звена. Более того, на цепях этих начинают распускаться цветы познания, и именно их аромат притягивает того, кто чужд времени, в котором родился. Этот человек ходит по улицам твоего города, и ты видишь, что это обычный, как и все, человек. А он, в свою очередь, ходит по другим улицам – улицам этого же города, но тем, что были несколько столетий назад. Вы ходите по разным дорогам, даже если идете с ним под руку. Его улицы кишат жадными до культуры интеллигентами, на углу мальчишки с грязными лицами продают газеты, а барышни, завидев потенциального ухажера, прикрывают веером губы, на которых трепещется улыбка. Две реальности переплетаются, пересекаются, сбивают с ног прохожих, сталкивают конный транспорт и автомобили, веер падает в руку, в которой до этого был гаджет, а гаджет оказывается на шелковой перчатке уставшей от променада леди. Человек выливает на голову полведра студеной воды и выпрямляется. Утро, которое было сто лет назад – и не надо пускаться в поиски. Рыжее солнце все так же греет одутловатое после сна лицо, путается в ресницах. Деревья шелестят все о том же. Стук каблуков ведет все в ту же сторону – в оживленный центр города. Чем дальше от цивилизации, тем ближе к истокам, поэтому лучше поселиться или в сельской местности, или на окраине. Там то, что ты видишь, действительно ты. Если искусственный свет, то от редких фонарей – на их месте когда-то стояли сальные и коптящие факелы за стеклом, под ними прохаживались далекие предки твоей семьи. Если природный, то это или керосиновая лампа со свечой (на выбор), или небесные светила, предназначение которых высвечивать все то, что никогда собой не кажется, а именно первородный человеческий дух, не знающий зла и наживы. Простота – смиренная и святая, гениальная и сильная. Счастье быть с, счастье быть в. Свет, который не знает, что такое тень. Миражи, которые всегда реальны – выпей воды, поешь фруктов, отдохни. Чудеса, которые в природе вещей, просто нужно верить, что все действительно свершится. Ты ушел из жизни, но до сих пор живешь, выглядывая из-за угла, когда кто-то берет в руки твою книгу. Отказавшись от новой значительной роли, ты дрожишь тонким лучом на деревянном полу дома. Но в доме еще спят.

Кристина Лужина

Леонид Пророк

Многие соглашаются с тем, что нет пророка в своем отечестве, особенно российском и литературном. Конечно, еще Чаадаев в "Философических письмах" доказывал, что все в русской культуре заимствовано, что не способен человек, живущий в нищете и грязи, стать автором оригинальной мысли, которая к тому же духовный мир перевернет. Мол, бедность условий не благоволит развитию, поэтому и все, что связано с культурой, копируется Россией у Запада и даже опаздывает на несколько лет, а то и десятилетий. Если у нас и встречались оригинальные философы, то исключительно в рамках религии. В чем же спасаться от постоянных войн и революций? Конечно, в церкви. Возможно, до господина Чаадаева так дело и обстояло - смотрели на Запад и повторяли, адаптируя под суровую действительность, но нельзя это утверждение применить к творчеству Леонида Андреева. Личность Андреева - спорная, хотя все гениальные личности, как никто иной, спорны. Одной рукой - лечит (словом - не как Чехов) и кормит (семью, детей), другой - калечит (себя же) и отвечает в драке ударом на удар поднимающегося по литературной лестнице любимчика Льва Толстого, Александра Куприна. О таком человеке грех не написать, не знать его личности и творчества - еще больший грех (раз религия шагала всегда и только вперед, можно и такой оборот ввести). Леонид Андреев честно признается литературоведами как предвестник мирового (!) экспрессионизма, нового мирового (!!) театра, предсказатель течения революции и даже дальнейшей судьбы российского государства (!!!).

Время взросления - да и зрелости тоже - Андреева пришлось на царствование школы реализма. "Реальные" авторы - такие, как Толстой и Горький, главные айсберги - не хотели признавать символистов, называя их педерастами. Но в сознании "педерастов" этих уже жило предчувствие великих, как все хотели, перемен, а именно революции. "Реальным" авторам было достаточно изображать обычного человека, не влезая на небеса: Горький при каждом удобном случае советовал Андрееву писать проще. Символисты и декаденты выступали за абстрактность, ирреальность и бессознательное. Именно к бессознательному Андреев и обратился. Еще в детстве он зачитывался страшными текстами, наблюдал из окна богатого дома за простым людом, который то пьянствовал, то лишал жизни - себя или кого-то другого. Маленький Леонид впитывал все как губка и неосознанно перенял эту линию поведения и жизни: без числа он пытался покончить с собой и без такого же числа устраивал пьянки. С пьянством он боролся всю жизнь. Но не было бы того Леонида Андреева, который первым вступил на тропу мирового экспрессионизма, если не было бы его постоянных загулов и выходок.

Экспрессионизм на Западе еще формировался, а Леонид Андреев, словно предчувствуя беду - войну и революцию, уже писал первые рассказы, в которых мрак сменялся мраком, а красного цвета было столько, сколько позже станет на флагах Советского Союза. Безумие, война, смерть - любимые темы Андреева, часто объединявшиеся в одном тексте, в то время как Горький изображал "человека, который звучит гордо". За пессимизм автора упрекали до конца жизни; и если бы была возможность упрекнуть за трагичную смерть, обвиняя в отсутствии улыбки на устах на смертном одре, то сделали бы и это. Но Андреев был перед собой честен - всегда писал о том, чего жаждала душа, чего требовал вечно напряженный ум, никогда он не следовал ни советам Горького, который к тому же долгое время был его лучшим другом, ни моде на реализм. Он шел своим путем и пришел к тому, к чему был прийти должен - к справедливой славе. Гротеск (как утверждали современники, Андреев любил все огромное), причудливые метафоры и образы (страшные для обывателя, воспитанного реализмом), глубинность (не путать с глубиной, но и она тоже имела место быть), извечные ценности (пусть и преподносившиеся в форме жестокого сюжета) - все это можно было найти в прозе Леонида Андреева, вечно жаждущего, вечного. Он бессердечно вещал человеку о человеческой бессердечности.

Что касается театра, Андреева пленяли новые темы и формы (например, отсутствие декораций, отсутствие сюжета, монологичность), и пьесы его ценились как раз в театрах, предпочитавших все свежее и спорное. Таким оказался МХТ. Всю свою драматургическую деятельность Леонид боролся с признанием любимца МХТ - Чехова, чьи пьесы и после смерти имели грандиозный успех. Успеха Леонид, конечно, достиг (его пьесы ставились даже в европейских театрах), но Чехова с пьедестала все же не столкнул, хотя очень и очень хотелось. Хотелось перешагнуть Достоевского: и литературоведы замечают пересечения в творчестве Андреева и Достоевского, взять ту же тему помешательства. Хотелось перешагнуть Толстого, которого признавали чуть ли не богом - литературы, философии, жизни, который и прозаик, и идеолог, и беллетрист ("и швец, и жнец, и на дуде игрец"), но Андреев объективно признавал, что Толстой - выше и, что еще важнее, продуктивнее, и ставил себя на второе место после седовласого гения. Возможно, именно столь смелые амбиции и помогли еще молодому Леониду подняться и выстоять. А стоять было перед чем. И кем.

Его открыто обвиняли в самодурстве, в эгоизме и тщеславии. Некоторые даже не выдерживали - такие, как Александр Куприн - и пускались в рукоприкладство, но в основном, люди просто уходили, переставали слать письма и приезжать в гости: мало кто выдерживает, когда ваш собеседник говорит только и только о себе. А еще - не забываем - мировое признание, богатство, внешняя красота, харизма: так что поводов для зависти было более чем достаточно. И никто не замечал, что Андреев одинок, отсюда и вытекали его пьяные дебоши, отчаянье, многочисленные женщины. Женщины, кстати, играли роль оплота, дающего успокоение: мать, которая пережила сына, и жены, которых Андреев выбирал наобум. Но и в этом - газеты и сплетни процветали, как и сейчас - общество спешило упрекнуть знаменитого автора.

Второй по масштабу российский беллетрист Леонид Андреев оказался первым по масштабу российским публицистом-пророком. Мало кто высказывался в революцию открыто - боялись ареста, и Андреева не раз арестовывали, устраивали обыски в его доме. Поначалу он верил в революцию, но, как и многие литераторы, разочаровался в ней, но это не мешало агитировать за противостояние большевикам, публикуя идеологические брошюры и обличительные статьи. Горький - и большая часть поэтов - прогнулся под большевиков, продался, если выражаться современным языком, но Андреев стоял на своем до трагичного конца и даже порвал дружбу с любимым другом - Максимычем. Из-под пера Андреева выходили пророческие: "Бог ушел из революции и превратилась она - в занятие", "Слово "человек" выкинуто из большевистского словаря" и, главное, утверждение, что Ленин (тогда еще не особо известный) может ввергнуть страну в бездну и что после Ленина, который не будет бесчинствовать вечно, придет тиран еще страшнее. Но никто не слушал прославленного писателя, никто не собирался поддерживать опасное для жизни мнение - его агитация поросла травой. Андреев не мог молчать, потому что уже видел красную бездну (бездну флагов Советского Союза или бездну пролитой крови?) и Некто в сером (курил ли этот Некто трубку?). Видел и ужасался, как в детстве - наблюдая из окна. Но ничего поделать не мог - планы рушились, денег не было, голод отравлял желание работать.

Под конец жизни Леонид искал спасение в семье, в воспитании детей: еды не было, и вместо еды он кормил их интересными историями. Отцом он был никудышным, но старался из последних сил: вместе с детьми он воспитывал и себя. Как-никак оставили его и Россия, и Европа (слава не бывает постоянной при жизни, от этого страдал даже Горький), а семья - мать, жена и дети - были рядом. В кончину Андреева - тот умер от сердечного приступа в 48 лет - старший сын Савва вскочил и закричал, сжав кулаки: "Вся Россия будет о нем плакать!" Первой заплакала маленькая дочь Вера. Будучи еще живым, отец долго лежал на полу, корчась и сжимая кулаки - сердце сжимало стальным прутом. Они опоздали, слишком поздно привезли врача. Отец искал у них спасения, но не спасся. Близилась ночь, и уже был закончен "Реквием" (им самим - на смерть свою, последняя его пьеса):

"О, как глуха ночь! Еще никогда не было в мире такой глухой ночи, как эта, ее мрак ужасен, ее молчание бездонно, и я совсем один. Я слушаю, не стукнет ли дверь. Нет, молчат. Дверей так много, но никто не приходит, никто не зовет, и нет голоса живого, и только мертвецы тревожнее стонут в своих могилах. Милосердия! Милосердия!"

© Кристина Лужина

Бунин. Избранный для избранных.

На "четвергах" Бунин читал свои и чужие произведения, пишет Нилус в статье "Бунин и его творчество", "читал просто, а тогдашняя публика привыкла к актерскому чтению, к ложному пафосу, к "слезе" в голосе, к вульгарным эффектам. Кроме чужих произведений, он читал и свои стихи, но и они были встречены холодно - в стиле Бунина не было пустозвона, шаблонных рифм, и особенно потому, что в них не было гражданской скорби; они были наивны и благородны - качества, доступные не всем".

Позже Горький скажет, что настоящей может быть литература и не для широкой публики. Чехова любили все (преимущественно - за простоту и юмор), в отличие от Горького - второй постоянно служил источником скандалов и ходил под надзором полиции. Конечно, это не отменяет великой художественности творчества того и другого. Бунина же любили избранные, особенно деятели культуры и люди, хотя бы толику связанные с искусством. Такое можно было наблюдать, когда дело касалось чеховских пьес и последних его рассказов. Чеховский лиризм признавали лишь художники и музыканты. Возможно, лишь за счет прочного материала, опубликованного в начале пути под множеством псевдонимов и немалой общественной деятельности, Чехова признали все. Творчество Бунина - и поэзия, и проза - было крайне лиричным и не могло допустить юморесок. Временами он досадовал в письмах, что не понимают, не видят, а если видят, то совсем иное, но главное - не слышат той ноты, которую выбирал Бунин для каждого рассказа. Для него, прежде всего, был важен первый звук, на поиски которого уходили, бывало, дни. Главная нота повествования и суггестии. Он словно настраивал музыкальный инструмент, и лишь человек с развитым слухом мог распознать мелодику текста. Критики, которых Бунин не жаловал, - а жаловал он мнение людей близких, знакомых с душой его - не замечали не то что главного, они не замечали ничего и писали о ботинках автора, якобы лакированных, о том, что он сам барин, хотя в отрицательном свете изображает класс господ, что есть у него поместье и что пора бы избавиться от пессимистичного настроя. Бунин негодовал: что же делать, если русская деревня - именно такая, со смертью, с горем и страданиями, увядающая, уходящая? Он не выдумывал, он брал из жизни, но его прототипы были лишены какой бы то ни было насмешки  - в силу мягкого бунинского характера. Пиша рассказы, Бунин воскресал тех, кого уже не было рядом: память не могла спать и возрождала тот или иной образ - будь то горемычный пьяница или вековой старец. Список имен, описания внешности и характера - в тетрадках с разноцветными обложками. Не формальные персонажи, а настоящие люди - из плоти и духа - жили, говорили, умирали и смертью своей будто тихо шептали, что время меняется, впереди немало горя и дух русский будет подвергнут испытаниям Господним. Испытаниями оказались Первая мировая война, революция 1917 года, а после Великая Отечественная война.

Бунин с Чеховым дружили, хотя на характер были совсем разными, но, взирая на исторические события того сурового времени общо, начинаешь предполагать, что если бы Чехов был здоров и дожил до этих трагедий, его бы ждала та же самая судьба. Судьба, которую кроил не сам гений, а государственные перевороты и жажда мирового господства. Судьба жестокая: голод в юности, нарастание славы, эмиграция, Нобелевская премия, забвение, голод в старости. "Я потерял веру в людей. Литература никому не нужна. Писать не для чего и не для кого", - незадолго до кончины признавался Бунин - человек, в знаменитых произведениях которого именно Человек выше всего, Русский Человек. Разочарование - в человеке, во власти, в истории - способствовало подрыву сил и надрыву сердца: еще в революционное время он чувствовал, как неровно бьется в груди, и был на грани потери сознания.

Но до славы еще не один год. Юный Бунин перебивается с воды на воду и работает редактором то в одном издании, то в другом. Письма его переполнены сомнениями в собственной значимости - многочисленными возгласами "Зачем я живу?!", страданиями от бедности, невозможности осуществить задуманное и любовными переживаниями. Импульсивный, эмоциональный молодой человек, пишущий короткими фразами - можно ли в нем было распознать будущего представителя мировой классической литературы, стиль которого изящен, лиричен и глубок? Но гении обладают сильной жаждой жизни (если жажду эту не убивает государство), и талантливый юноша борется с невзгодами, заводит новые, зачастую выгодные, знакомства и отсылает стихи и первые рассказы в журналы. Желание драмы заставляет его часто рыдать и бросать себя с разбитым сердцем с поезда, но попытки самоубийства так и остаются попытками и лишь на время облегчают горькое существование. Читая раннюю бунинскую прозу, не узнаешь автора: десять тысяч знаков сжатого повествования, но с чутким описанием природы. Достойно, о деревне, но не так, чтобы мир положительно содрогнулся от мастерства. Хотя эти рассказы нравились, пусть и местами, некоторым известным прозаикам того времени, и начали поговаривать, что растет на земле русской талантливый наследник Чехова и Толстого. Поначалу поэзия Бунина была сильнее прозы, но с течением времени все изменилось - нельзя было выделить что-либо одно; казалось, что стихи продолжают прозу, а проза вытекает из стихов.

Стиль менялся, как менялся и объем произведений. Можно сказать, проза эволюционировала, росла и выросла в повести и романы. Большие тексты давались автору непросто: во-первых, потому что Бунин жаждал совершенства и много времени тратил на правку; во-вторых, потому что публиковал их частями, и многие замечали, что одна часть лучше предыдущей - автор не мог выдержать тон и сам это прекрасно видел. Черновики он нещадно уничтожал: отправлял в печурку, поджигал и наблюдал до того момента, когда бумага превращалась в золу. Вторая мировая война, ставшая позже Великой Отечественной, испепелила душу автора с мировым именем в такую же золу. Как писал он, "...война все изменила. Во мне что-то треснуло, переломилось, наступила, как говорят, переоценка всех ценностей. И как подумаешь, что жизнь прошла, что еще несколько лет - и будешь где-нибудь лежать на Ваганьковом... Литераторские мостки. И ничего не сделать! Это ужасно". 

Ему, как он считал, многого не хватало. Не хватало систематического образования: "Все знания мои поверхностны, а так хочется быть в чем-то мастером!" И начинались путешествия, часто спонтанные и без царя в голове, служившие Бунину лучшим университетом. Он не любил сидеть на месте: дышал целым светом, вел дела в городе, а творил в деревне. Не хватало денег на путешествия туда, где он еще не был, и судьба послала ему Нобелевскую премию, которую тот раздал нуждающимся: приходили тысячи писем, и сердце не поворачивалось отказать в помощи. Не хватало впечатлений, о которых можно было бы написать. И в путешествиях Бунин впитывал все - от пейзажей до историй местных жителей - как губка, чтобы оставить это в памяти, лишь под конец жизни он начнет записывать больше, а в то время мог черкнуть лишь слово, и этого было достаточно - и воскресить в новом рассказе, который мог быть создан даже через много лет. В 40 лет он писал: "Ничего не охватишь, ничего не узнаешь, а хочется жить бесконечно - так много интересного, поэтического!" Не хватало свободы. Свободы сказать истинное мнение. Свободы отказать тому, кому хочется отказать. Так прервалась дружба с Горьким, теплые отношения с Андреевым и Куприным. Сказать пришлось - на юбилее "Русских ведомостей". "Исчезли, - сказал он, - драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота - и морем разлилась вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык…" "За последние годы, продолжает он, публика и писатели были свидетелями "невероятного количества школ, направлений, настроений, призывов, буйных слав и падений", - пережили и декаданс, и символизм, и неонатурализм, и порнографию - называвшуюся разрешением "проблемы пола", и богоборчество, и мифотворчество, и какой-то мистический анархизм, и Диониса, и Аполлона, и "пролеты в вечность", и садизм, и снобизм, и "приятие мира", и неприятие мира, и лубочные подделки под русский стиль, и адамизм, и акмеизм… Это ли не Вальпургиева ночь!". Одним словом, гению не хватало традиций. Ему больно было видеть, как русская литература, гремевшая когда-то на весь мир гениальностью и глубиной, надела колпак шута и пляшет перед собственной смертью. Он то и дело возвращался к чтению Толстого и плакал, когда читал его. Поражался свободе его творчества: тот в описание сцены с признанием в любви мог включить храп из соседней комнаты, а вульгарности это не добавляло.

Сознание людское забродило еще раньше революции, развалившей позже страну. О тех временах - еще до Первой мировой войны, с которой началась цепь трагедий в российской истории - Соколов-Микитов пишет в своих воспоминаниях: "Запоем читали Леонида Андреева, писавшего "страшные" рассказы и пьесы. Читали Ницше, других модных философов. Времена были нездоровые, нередко стрелялась молодежь. Шумели декаденты и символисты. Литературный Петербург соперничал с Москвою. Студенты и курсистки сходили с ума, слушая Бальмонта, Белого, Брюсова. Уже появлялись одетые в желтые кофты футуристы и даже "ничевоки". При переполненных залах пел свои стихи Игорь Северянин, нарядно одетый ломавшийся человек. Некоторые писатели открыто проповедовали содомский грех, бесцеремонно величали себя гениями, умело, впрочем, устраивая свои житейские дела и делишки. На художественных вернисажах выставлялись картины "кубистов". "Все можно опошлить, даже само солнце!" - восклицал с горечью Бунин. Бунина ценили, прежде всего, за то, что тот открыто высказывался против модернизма и продолжал традиции ставшего классикой реализма: обществу казалось, что литература возвращается в тихую гавань, где творили Достоевский, Толстой, Чехов. Но история все и всех изменила. Друзья Бунина - Андреев и Куприн - не выдерживали роста славы друга и впадали в омут зависти, хотя и не признавались в этом. Завидовали - уже в эмиграции - чета Гиппиус и Мережковского, и Зинаида даже просила Бунина отдать половину премии своему мужу. Они так и остались тихими врагами.

Бунину не хватало рядом с собой близкого человека. Испытав череду потерь, он уже отчаялся, но встретил Веру Николаевну Муромцеву, и та стала для него ангелом и в свет, и в тьму. Лишь она была с ним до конца. В 1948 году, находясь уже в эмиграции, он признавался: "Я стал очень слаб, задыхаюсь от эмфиземы легких, летом чуть не умер (буквально) от воспаления легких, два месяца пролежал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы (ингаляцией), которое мне стоило 24 тысячи - и т.д. Короче сказать: мне пошел 79-й год и я так нищ, что совершенно не знаю, чем и как буду существовать". И это пишет человек, славу которого признал в 1933 году весь мир. Сил уже не оставалось: ни на творчество, ни на мольбы о материальной помощи. "Темные аллеи" издали в Америке, но безуспешно: никому не было дело до русского гения. Бунину хотелось домой, но не в СССР, а в дореволюционную Россию, но она уже перестала существовать. Она погибла, забрав с собой гениальную классику реализма и впустив в свои двери только модернизм, который, как плесень, мог выжить даже в неблагоприятных условиях. Иван Алексеевич не знал нынешних порядков, ему было до крайнего предела горестно, что ничего уже не вернуть и что если он и вернется, хотя здоровье уже не позволяло, то ничто не будет как раньше. Ужасно было осознавать, что тебя выгнали из страны, которую ты любил и любишь до трепета, для которой ты был готов сделать невозможное - например, воскресить русский реализм и негражданскую поэзию. Но война оказалась сильнее, сильнее Человека, Русского Человека, Литературы и Любви: все благие начала были сожжены в печах концлагерей. И да, многие бежали из дома, из страны: убежать можно от революции или войны, но нельзя убежать от смерти.

Чехов и горечь. По пояс в земле.

Исследователям известна череда псевдонимов Антона Чехова: от самого известного "Чехонте" до неизвестного "Z". В то - серое и сирое - время автор увлекался юморесками, которые временами писал даже в купальне, но мы простим ему сие, ибо многолюдную семью, весьма наглую, если судить и осудить, до денег, надо было содержать. Платили построчно, а семья требовала и требовала. Да, именно так, то есть из нужды, иногда вырастает гений. Достоевский ввел не только традицию литературного психологизма, но и традицию заработка. Чехов не хотел: знакомить читателя с настоящим именем (но пришлось, и позже друзья и знакомые разыскивали его рассказы для публикации собрания сочинений, перетасовывая самые забытые издания), писать под надзором страждущих (но МХТ был безжалостен, особенно в лице жены Ольги Книппер), быть зацензуренным (став академиком, Чехов избавился от цензуры, и действительно, в последних рассказах не было сделано ни одной правки), поддерживать семью, которая постоянно нуждалась то в деньгах, то в письмах, то в приездах (но в последние годы жизни Чехов помирился со всеми, с кем когда-то был в ссоре - он чувствовал близкую смерть), жениться и быть все время рядом с женой (но Книппер, все-таки ставшая его женой, и не стремилась быть плечом к плечу с мужем, плечо Немировича-Данченко было теплее), умирать в 44 года (но чахотка отняла все силы, и на последнем спектакле актеры и зрители увидели уже не Антона Чехова, а живой труп). И ведь были начаты два рассказа - Чехову хотелось жить и любить, с Книппер они строили планы по рождению ребенка, что могло, кстати, и не случиться: у Ольги была неудачная беременность и после этого серьезная болезнь, у Антона тоже были проблемы со здоровьем, и врач предупреждал его, что возможно, тот не будет иметь детей. Но радость отцовства Чехов все же познал, пусть отцовство было шуточным: Ольга Васильева - одна из "антоновок": так называли чеховских поклонниц - взяла из дома сирот девочку Марусю, и писатель к ней сильно привязался. Она сидела у того на коленях и дергала его за аккуратную бородку. Идиллия - Чехов давал Васильевой советы по воспитанию, а та называла его "папашей". Но все шутки того времени носили привкус горечи. Образцом может стать пир труппы МХТ, устроенный в честь успеха спектакля "На дне" по одноименной пьесе Горького: успех был грандиозным, и труппа решила кутить до последнего. Пили и пели, шутили и танцевали, не одни, а с автором пьесы и цыганами, но закончилось все скандалом и полицией. "Горькую шутку" содержал и характер Чехова. Отбиваясь смехом (со всеми, но особенно с другом Левитаном и братом Александром) и нецензурщиной (с братом Николаем), он оставался жестоким, и казалось, что его сердце не пробьет ни одна мольба, даже предсмертная. Возможно, повлияло воспитание отца Павла Егоровича, основанное на церкви и розгах. Первое Антон любил, а вот второе простить не мог, слишком сильным было унижение. На Чехове родственники "ездили и выезжали" еще в то время, когда тот не был знаменит, а с приходом славы все стало еще хуже - число поклонников непрерывно росло, как и росла в России бедность. Чахотка шагала по миру (лекарства не помогали, большую роль играла наследственность) и уносила близких писателю людей. В один день она унесла и его.

Читая гениальное произведение, представляешь автора, как минимум, Святым Духом (самое смешное, что Чехова так и называли, встречая его с Сувориным). Все верно - гению известен секрет истинного искусства, гений не такой, как все. Но стоит окунуться в его дневники и письма, начинаешь задумываться: а может, в нем нет той святости, о которой грезишь во время чтения? У Чехова не было нимба. Из жизни его не составишь жития. Более того, многие обвиняли писателя в заоблачном самомнении и жестокосердии, и оснований для этого было немало. Чехов был капризным донельзя. Чехов имел плоть. Плоть эта часто требовала любовных утех, и львиная доля писем была посвящена размышлениям на эту тему ("тараканишься?"), но в конце жизни пришлось соблюдать воздержание: не было сил и здоровья. Нецензурщина, одержимость садоводством, регулярная плотская любовь, - все дает повод сказать, что гений не летал выше облаков, а стоял по пояс в земле и даже пустил в нее корни. То же можно сказать и о его прозе. Ожидая, что проза гения идет от сердца и бурной фантазии, испытываешь разочарование, когда понимаешь: проза гения может быть "салатом" из ностальгии и современности. Практически у каждого чеховского героя был свой прототип, как и у каждой сюжетной линии. Многие узнавали себя и обижались. И Чехов будто чувствовал свою вину: строил школы и санатории, лечил больных, переписал населения острова Сахалин, отдавал последние деньги даже незнакомым.

Что касается стиля и качества, сильные работы появились у прозаика незадолго до смерти. Болезнь способствовала мобилизации сил и концентрации мысли, но произведения выходили горькими, и чем дальше, тем горше. Над "Вишневым садом" мужчины рыдали, а женщины смеялись, и Чехов утверждал, что только последние поняли истинный замысел пьесы. Смерть постепенно отравляла все: творить было трудно (если в юности Чехов тратил на написание рассказа день, чуть позже - две недели, а ближе к кончине уже требовался год), трудно было общаться с семьей и женой (семья боялась вести о смерти и даже избегала Антона, Книппер не хотела сидеть с больным мужем, притом он становился все капризнее и капризнее, а если и была рядом, то не считалась со здоровьем: например, сняла жилье на четвертом этаже, в то время как у Чехова была сильная одышка), трудно было вести дела (чахотка не позволяла ходить и ездить, да что там - даже нормально дышать). Но труднее было быть в здравом уме и осознавать, что смерть однажды явится, Книппер найдет нового мужа, сестра Маша унаследует права на произведения, мать погорюет и перестанет. Но главное - больше он не напишет ни строчки. Вряд ли ожидал Чехов, что Суворин - друг всей жизни - отречется от него после смерти и заменит того философом Василием Розановым. Гениев в ту суровую пору было много, и уже расправлял крылья друг семьи Иван Бунин, имевший, к тому же, с Машей Чеховой приятные отношения.

После общего взгляда на судьбу семьи Чеховых остается все тот же вкус горечи. Жизни, отравленные алкоголизмом, чахоткой и войной, а в конце - смертью. И среди все этого непрерывного яда гений - неиссякаемый источник благ на равнодушной к ядам Земле.

Кристина Лужина

Творцовое: на злобу дня и меня

Перечел "Преступление и наказание" и впервые всерьез усомнился в своем призвании. Раздумываю, не бросить ли все, в самом деле. Всегда считал, что творчество - это диалог. Но с кем? С нашей литературной средой, где в почете злоба и посредственность, а главный прием в критике - оскорбление? С обществом? С народом, который нас не читает, с буржуазией, которая читает одни газеты да пару модных книжек в год? Творец сегодня может быть только одиноким пророком, которого точит, грызет потребность сотворить нечто грандиозное. Творец ли я? Мне казалось, что да. Точнее, казалось, что я способен стать им. Сейчас я в этом сомневаюсь, к тому же велик соблазн отказаться от этих постоянных усилий, которые делают меня несчастным, даже когда я счастлив, от этой никчемной аскезы, от этого слепого следования какому-то неведомому зову. Занимался бы себе театром, писал бы время от времени какие-нибудь пьесы, не особенно усердствуя, и скорее всего чувствовал бы себя свободным. Зачем соваться в уважаемое, честное искусство? Да разве я способен на то, о чем мечтаю? А если не способен, к чему тогда все эти метания? Освободиться от этого и заняться разной ерундой! На это шли и более великие, чем я.

Альбер Камю

8 августа 1957

Камю напишет это за 3 года до своей кончины, в 46 лет. Впереди - присуждение 7 октября и вручение 10 декабря 1957 года - Нобелевская премия и в связи с ней речь, в которой он скажет, что "слишком крепко прикован к галере своего времени, чтобы не грести вместе с другими, даже полагая, что галера провоняла селёдкой, что на ней многовато надсмотрщиков и что, помимо всего, взят неверный курс". Полагая... Он не мог сказать резче и откровеннее, он не Сартр, ему и без того хватало пересудов. Его поздние заметки, которые не сравнить с ранними - ранние полны эмоционального максимализма и восторга от наблюдаемых пейзажей - ориентированы на отчаянье и одиночество. В них уже нет витиеватого синтаксиса и изощренных метафор, что могло бы, опять же, сроднить Камю с Сартром. В 1957 он вынужден держать себя в никчемной аскезе, ибо если не держать, можно стать совсем несчастным. Пытаясь быть до предела сдержанным в своих заметках, он опускает руки и решает написать все как есть: об отсутствии диалога, о бездарной литературной среде, о том, как он устал от несвободы и зова творить ради никого. Нельзя усомниться в гениальности творчества Камю - это общепризнанный факт. Еще один факт - не взирая на национальность и время, высокотворческие люди - единое целое, творящее и говорящее, на что общество у(то)порно молчит. Нельзя обвинять кого бы то ни было: ни писателя - в том, что можно было быть чуть менее гениальным и писать, как моя мама любит выражаться, для народа; ни общество - в том, что можно было быть чуточку умнее: разгадывали бы судоку по вечерам, и наверное, был бы толк. Писатель (имеем в виду таких личностей, как Камю - и только) и существует благодаря вечному сопротивлению между "провонявшей селедкой галерой" и его стремлением создать что-либо грандиозное, которое эту галеру, как минимум, опрокинет, и соленая вода вымоет углы, избавив их от чешуи и грязи. Иначе - спустя 57 лет не изменилось ничего. Даже странно, будто литературная ситуация век за веком топчется на месте: гаджеты сменяют друг друга, на носу очередной I-Phone размером с лопату, а буржуазия читает газеты и модные романчики. "Злоба и посредственность" - не то чтобы составляющие нынешней литературной среды, это краеугольные камни современного общества в целом. Более того, это норма, та самая "серая полоса", о которой я скажу чуть ниже. Раздела "Критика" не существует как такового - для конструктивной критики надо очень много знать, надо исключать свой эгоизм, а это не каждому под силу. Зато во всю мощь бытует раздел "Оскорбление": родители учили меня маленькую на оскорбление отвечать кулаком в челюсть, но сейчас вокруг взрослый мир, мир озлобленный и несправедливый (и кулака на всех не напасешься), поэтому каждого, кто родится, нужно сначала обучать жизни в реальном мире, и один из уроков содержал бы отменные ругательства наряду со способом "ретироваться".

"Серая полоса" - это то, что поощряется. В каждое время она разная. Например, "серой полосе" 2014-го года свойственны: "творческая жилка" (за нее принимаются, например, пирсинг или волосы едкого цвета), лишний вес (бодипозитив) или излишняя худоба (анорексия), феминизм и "едизм" ("это жру, а это не жру") (наверное, от них есть какая-то польза, но я ее не вижу), принадлежность к ЛГБТ (по крайней мере, это вызывает у общества нездоровый интерес), косплеи (лучше всего быть менее похожим - так ты умело вольешься в "серую полосу"), фанатизм (от музыкального исполнителя, сериала и проч.), обилие косметики (непримечательную внешность, как правило, надо украсить, и человек использует тонны штукатурки: чем больше, тем лучше), модное чтение (Вера Полозкова ван лав, но мы уже говорим о посредственности, а о ней будет чуть позже). Помешанность на собственном теле (и якобы здоровье/нездоровье) - если обобщить. Я не говорю, что в творческой среде посредственность везде - есть талантливые художники, которые зачастую не так популярны (если популярны вообще), как именно посредственные. Секрет такого творчества прост: посредственность легче понять, никому неинтересно ломать над талантливым мозг. Можно посмотреть на талантливо нарисованный арт, но кому вздумается вникать в текст, например, Камю? Чтобы вникнуть в текст Камю, нужно иметь хорошие мозги. Хорошие мозги сейчас не в моде. Когда-нибудь - лет эдак через 100 - будет модно иметь естественную красоту и интеллект. Умрем и подождем.

Самое интересное, что литературная пропаганда и цензура, распространенные сейчас в России, в обществе, наоборот, не имеют популярности. Русофильство ("будем любить Россиюшку!") рушится на уставшего россиянина со всех сторон (книги, радио, ТВ - все массовое), а ему не до любви - ему лишь бы день рабочий закончился и лишь бы денег на месяц хватило. В защиту моего мнения все: исторические сериалы, которые спонсируются министерством культуры, праздничные акции, даже конкурсы для молодых авторов (сценарии, эссе или просто художественная литература) крутятся вокруг темы "Надо Родину любить". Я ничего не имею против - любить Родину надо. Но где вариативность? Где вечные ценности, о которых писал тот же Пушкин? Если я не пишу рассказы о России, а о, например, человеке отчуждения, то мне не выиграть ни одного конкурса? Когда-нибудь - лет эдак через 100 - государство обратит внимание и на иные в творчестве темы. Умрем, в общем, и подождем.

Что касается общества в целом, невроз его достиг высшей точки развития. В непросвещенные головы ударило самомнение и американская демократия: каждому надо высказаться. И нет бы человек высказывался на общие темы (как например, я), так он лезет в личную жизнь соседа или вовсе незнакомого человека и поганит все что только можно. Больше всего страдают известные люди: в России велико социальное расслоение, и каждый бедняк или средний житель не уснет без того, чтобы написать популярной личности, какая она зазвездившаяся мразь. Когда-нибудь - лет эдак через 100 - люди задумаются, стоит ли оскорблять человека, который успешнее, ведь от этого никому не легче и богаче ты не станешь. Умрем, короче, и подождем.

Человеческое сознание пока не в силах вместить в себя мысль, что главный товар в этом мире - свобода. Чем ты свободнее, тем ты успешнее. Деньги тут не играют роли, разве что они могут сделать тебя более свободным. Но можно стать свободным и без денег. Свобода - это не оскорбление, не радикализм, не одержимость собственным мнением. Свобода - это гибкость, независимость от коллективного невроза и всего массового, наличие собственного мнения и одновременно объективная точка зрения по каждому вопросу, возможность взглянуть на себя, опять же, объективно и - ключевое здесь - парящее над материальным и продажным творчество. Творчество, которое будет полным отражением тебя, а не чаяний одержимого собой общества - в поисках денег и престижа. Тебя - со страхами, проблемами и желаниями. И очень логично, что ты - свободный и в свободе своей неодинокий - не понят большинством, потому что у него иные ориентиры. Поэтому Камю никогда бы творчество не бросил - творчество было над ним, оно им владело и управляло. Управлял им феномен "гениальности".

Конечно, это прописные истины. Это то, что описал Камю, только современным и простым языком, без трагедии и рефлексии. И 100 лет ждать не стоит (я шутила и не шутила одновременно), истина уже здесь. Она не забилась в угол и не рыдает наряду с процентом адекватных людей - она просто "над": стоит лишь оторвать от себя любимого взгляд и поднять его.

Леди Абсурд

Не хватает (эссе)

Я умею слишком мало. Меня не хватает. Не хватает, чтобы осуществить задуманное. Нет, не чтобы воплотить в свет "книжные мечты", и это, возможно, будет. Нет знаний-умения-сил написать оду каждому слову гениального русского языка, перенести информационно-смысловые структуры (попросту - ментальные поля) в лексический вариант. Не хватит жизни. Не хватит вечности. А как хочется составить тезаурус слов и их ассоциаций, метафорических связей и, что логично, возможностей. Но, наверное, это было слишком просто - да, даже такая - лишь не для Господа - Сложность. Гораздо сложнее написать то, в чем у каждого слова будет свое - законное и справедливое - место: раз за разом, год за годом. И ни одно слово не обидится, ни придет к тебе на этом и том свете, не будет стоять над душой напоминанием, что не смог, не хватило, забыл. Ты для них не человек, отныне ты не человек. Да и был ли ты им, раз так думаешь?

От чувства несправедливости сводит скулы, ломит пальцы. С каждого угла слышен плач брошенного в пустоту с высоты человеческого "я" слова. Оно, поломанное и перебинтованное, смотрит тебе в глаза, просит успокоить, вылечить и ответить. И ты тратишь глаза по ночам, чтобы друзьям - а значит, и тебе - стало легче. И солнце с каждым утром все желтее и желтее. И нет предела любви нашей. И тоски нашей - друг по другу.

Сколько же в этой жизни пустоты. Люди, люди, люди, - а между ними форменная пустота. Заглядываешь в человека - там тоже часть пустоты, а иногда и нутро все, до самого, как говорится, дна. И тексты пишут пустые: в паре строк можно уместить пустоту от Марса до Венеры, что в данном случае неслучайно. Перебрасываются пустотами, чтобы наполниться, и возможно, даже заполняются на какое-то время, пусть в выдуманных ими, а значит, несуществующих, мыслях, а после приходит Жестокая Реальность Иванодурачковна и открывает шлюзы: просыпайся, человек, ты слишком долго спал, на работу кто пойдет за тебя; Пушкин? Крутятся планеты, умирают планеты, сходя с орбит - вот в эту самую секунду, а человек: бежит, бежит, - и некогда обернуться, такому же бегущему в глаза посмотреть. Да и зачем, собственно? Только время терять. И как ни фокусируй взгляд, фон размыт: то ли к окулисту сходить, то ли остановиться и умереть тут же. Задыхается, - не хватает его на собственную жизнь. И никогда не хватит. Никого не хватало, даже Сократа: именно с него зло и ворвалось в мир, как он считает, а считает он плохо: со сдачей вечно мучается.

Если бы Реальность Иванодурачковна - мы согласны на - изредка приглашала в гости Осознанность Ошовну, сестру ее по Боженьке, справедливости было бы больше. Ты живешь, а значит ты существуешь. Ты пишешь это слово, а значит ты все так же существуешь. И не беги от существования, цени каждый миг его. И не ценить не получиться, как ни увиливай. Кто ценить каждую секунду будет; Пушкин? Опять же, ответственности слишком много для человека с запертой в самомнении Вселенной, а ведь некоторые физики утверждают, что она, родная, расширяется.

Предметы - да, те, которые ты трогаешь и передвигаешь изо дня в день - кричат, и кричат они не от любви, а от боли существования; и если бы ты остановился, ты бы услышал. Пусть бы умер, но услышать бы смог. Слова - да, те, которые ты используешь и в деловой, и в любовной переписке изо дня в день - кричат, и кричат они не от счастья, что к ним все-таки пришли, а от обиды: и если бы ты остановился, ты бы услышал. Пусть бы умер, но смог бы услышать. Я - та, которая неизвестна тебе и, возможно, никогда не стану тебе известной - кричу, и кричу я не от обиды за эту безвестность и потенциальное забвение на веки вечные и муки мучные, а от боли за больные предметы и больные слова; и если бы ты остановился, тебя бы снесло этой болью, унесло бы волной в океан понимания и сочувствия. Но ты прошел мимо меня, я для тебя не существую, как и этот текст - напишется и забудется всеми, кроме, конечно, меня; мне даже и умирать совестно, такой несуществующей.

От "если бы" рябит в глазах и на зубах оскомина, поэтому самое время поутверждать, что в справедливом мире у каждого человека есть свой - та самая пресловутая "половинка" - человек, как у каждого слова есть свое место в идеально написанном тексте. И по этой великой причине пустоты там не найти, разве что есть небольшая "пустинка", чтобы не случилось сильного трения: с физикой справедливый мир все-таки дружит. И всего хватает. И жизни, в которой "твоя" и "моя" становится "наша", даже года суммируются, представляешь? И вечности, с которой знакомо все живое, поэтому так нестрашно умирать: ты всего лишь шагнешь в мерцающее чужими существованиями бесконечное. Услышишь песню Господа. Именно ту, с которой начиналось Всё. В которой первое слово - "Слово". Вы споете вместе (там ты умеешь петь), а за ленту клавиш сядут все те, кто успел уйти. Тройное Вместе.

Поначалу ты думал, что Господь - в вакууме Космоса. И ты даже надел скафандр, с помощью высокой трубы, упирающейся в последний слой атмосферы, выскользнул в, как ты думал, бесконечность. Но нашел там другое. Нет, не "не то, что искал". Вставало Солнце, красило стекло твоего шлема в теплый и заботливый цвет. И ты так боялся открыть глаза, боялся влюбиться в этот вид, боялся наблюдать все оставшиеся рассветы с тоской по рассвету в Космосе. И не открыл. Тебе всего хватило. В твоем кувыркающемся от любви к жизни сердцу не родилось тоски по большему - и в этом еще одна нота справедливости в песне, которую ты споешь Там.

Один человек задержался в очередной раз на работе и впервые за без остановок жизнь поднимает глаза в кусок черного неба; он знает: где-то там есть звезды, просто их не видно в свете большого города фонарей; закуривает и отправляет им туманный привет. Другой выползает из перевернутого автомобиля и ложится на спину, а на него падает расстрелянное звездами небо: что-то должно случиться, чтобы появилось желание подняться; отгоняет кружащую перед лицом смерть; лишь бы хватило сил в жизни, в которой не хватает всегда. Третий держит на руках почти уснувшего кота, мороз щиплет нос, и нет большего счастья, чем замусоленные бездарными книгами звезды, и слава Господу, что звезд в бесконечную степень миллиарда раз больше, чем горьких страниц пустотных книг.

Я умею слишком мало. Можно сказать, я не умею ничего. Меня не хватает даже на абсолютное понимание собственных строчек, на теплое дыхание между ними, на руку тебе и тебе, а еще - тебе. И есть вероятность, что в случае расстрела меня теми самыми звездами, из уха моего - в траву, песок и чужие жизни - потечет не кровь, а новая - никому не знакомая - истина. Которой не хватит.

Вот он, выбор

Наверняка, и вы не раз думали и говорили три заветных слова «ЖИЗНЬ. ЭТО. ДАР». Да кто их не говорил? Поди, только мертвый. Но философские размышления никто не отменял. Простите, но лишь умерший человек может говорить эту фразу – ему есть, с чем сравнивать. У нас же, из плоти и крови, этой возможности нет. Мы не знаем, что стоит за смертью. Чисто объективно: смерть – это отсутствие жизни, то есть «минус жизнь». Сравнивать с ней жизнь – это как сравнивать нашу реальность с инопланетной цивилизацией. Выдуманная цивилизация – у каждого своя. И жизнь по ту сторону смерти – своя. Таким образом, сравнивать не с чем.

Жизнь – это данность при рождении, причем очень жестокая данность. «Ну, опять», - заноет читатель. Да, опять, потому что «жестокий» в этом контексте имеет значение «безальтернативный». Безальтернативное счастье… Хм, хотелось бы. Встречали когда-нибудь? А вот безальтернативная жизнь – пожалуйста, сколько хотите. Нас рождают, не спрашивая разрешения. Бросают в реальность, как куски мяса. Мы кричим, не понимая, что происходит. Пытаемся что-то понять, учимся, но до конца жизни блуждаем в бесконечном лабиринте вещей. В этом лабиринте и погибаем, закрываем глаза, делаем последний вздох, как делали первый. Что стоило Высшим Силам дать нам не одну, а две реальности? У человека бы появилась ответственность за свою жизнь. Он бы вырос, и ему предоставили выбор, спросили бы: «Какую реальность из двух ты предпочитаешь?» Он бы решил, где ему жить. Он бы нес ответственность за свое существование. В случае неудачи он укорял бы сам себя, а не Высшие Силы.

Эта реальность слишком тяжела для человека. Он должен переводить дух, поэтому и существует такое явление, как эскапизм. Эскапизм – это вторая реальность, которую нам не дали при рождении. Но эта реальность у каждого своя. Один губит себя наркотиками, другой – играми, третий просто уходит ото всех в выдуманный мир с помощью творчества, книг, музыки. Человек слишком слаб для постоянного существования в одной реальности. В ней много людей и еще больше обязанностей. Человек ничего не знает. Ему страшно что-либо знать. А вдруг станет еще хуже?

Ему стоит понять лишь одно. Человек – это Бог. Его сердцу и разуму доступны все тайны Вселенной. Он может творить чудеса. Главное – вера. Все в этой реальности очень просто. И чудо – очень простая вещь. Открой разум и душу – и сможешь творить чудеса. Если эта реальность безальтернативна и черна, ее стоит украсить звездами. Закрывая глаза, что бы вы хотели увидеть: потолок или звездное небо? Вот он, выбор.

Кто прав? (х/ф "Сережа")

Я считаю, что Сережа, назвав дядю Петю дураком, был прав и не прав одновременно. Это доказывают позиции отца и матери. Отец оправдал мальчика, сказав, что Сережа назвал вещи своими именами и духовно перерос пошутившего. Мать же была категорически против, потому что считала, что дети не должны судить взрослых, что если такое будет происходить в обществе, начнется хаос.

Первая позиция – взгляд со стороны Человека, Человека, не имеющего формального возраста, зато имеющего определенный уровень духовного, нравственного развития. Можно сказать, что это либеральная позиция, позиция, присущая странам с высоким уровнем защиты прав человека.

Вторая позиция – взгляд со стороны общества, общества, которое имеет традицией считать, что если тебе мало лет, то ты не имеешь права так относиться к человеку, который взрослее и выше по статусу. Эта позиция присуща странам с диктаторской властью, которая была, как известно, в Советском Союзе. До сих пор сохраняется мнение, что если тебе мало лет, ты не можешь доказывать свою точку зрения, потому что не заслужил. А как заслужить? Подрасти? Всего лишь?

 Первый взгляд на ситуацию справедливее, потому что гость повел себя действительно как необразованный индивид. Если выражаться современным языком, то он типичный представитель такого класса людей, как «быдло». Мужчина разыграл мальчика ради смеха. После слов Сережи у него даже в уме ничего не «щелкнуло» - он продолжал смеяться как ни в чем не бывало.

Да, если ребенок скажет взрослому подобные слова, то нарушит и заветы Господа и русские традиции, рожденные отчасти «Юности честным зерцалом». Это плохо. Плохо с точки зрения закостенелого советского общества. Хотя кто-то вполне может возразить, что если бы не эти нормы, российское общество окончательно разрушилось бы.

Но все люди равны… И если ребенок воспитан, то он имеет право на собственное мнение, на право его высказать. Пока мы не осознаем это, Россия будет черпать мудрость из древнерусских книг и тем самым ползти к уровню развития общества Древней Руси, непрерывно крестясь на Свободу и Конституцию.

Отрицательное влияние наркотиков на жизнь и здоровье человека

За каждое удовольствие нужно платить – справедливый закон нашей жизни. Он работает даже в том случае, если это удовольствие мнимое, то есть чисто духовный подъем, достаточно непродолжительный, с кроющимся за эти разрушением не только здоровья человека, но и его привычной жизни. Речь идет о наркотиках и наркомании как отрицательном явлении.

Положительного влияния наркотиков не может быть, если смотреть на эту проблему объективно, но наркоман видит наркотики в другом освещении, как высшее благо, дающее ему удовольствие или просто силы «жить» дальше. Таким образом, с его позиции часто бывает все хорошо, но это лишь при употреблении им наркотических веществ. Зачастую наркоман, по сути, больной человек, начинает сразу же испытывать влияние противодействующей его занятию жизни. Деньги не вечны, поэтому когда-то их все-таки не хватит на дозу. Не все мы растем в семье олигарха. Сам того не осознавая, человек начинает рушить самого себя, свои прежние отношения, устройство своей жизни, потому что происходит кардинальная перестройка его жизненных ценностей, эволюция не в лучшую сторону.

Потерять себя. Страшные слова, но они истинно отражают последствия наркозависимости. Нет ничего хуже, чем потерять контроль над своими потребностями и мыслями – наркотики проникают в твое мышление и заставляют тебя думать только о них, уничтожая какие-либо другие порывы. Разум перестает быть разумом, потому что теряется объективность мышления. Наркотики и его подминают под себя: сначала это не очень заметно, но потом, когда человек уже прочно «садится на иглу», данное явление увеличивает свое влияние, соединяясь в своей функции с потребностями больного организма в наркотических, одурманивающих вещах.

Наркотики начинают принимать определенные категории людей: как успешные люди вследствие своего рода вседозволенности и одинокие отчаявшиеся люди, для которых наркотики – это спасение, выход из всех проблем, пусть даже мнимый, основанный на ощущениях, а не действиях. Для первой группы людей эти вещества не представляют большой ценности по началу, в то время как для другой группы ценность их не меняется: как она была высокой, так и останется потом. «Успешные люди» начинают ценить наркотики позже, когда наступает глубокая зависимость – и это не какая-либо духовная ценность, основанная на морали, а чисто физиологическая:  устроить своим ощущениям праздник. «Одинокие люди» (назовем их так) также склонны к гедонистическим наслаждениям, но по другой причине – в силу свое слабости перед жизненными трудностями, с которыми обычный, здоровый человек борется своими силами, без применения каких-либо посторонних веществ. Вторую группу людей я отлично понимаю. В этом порой жестоком мире трудно противостоять проблемам, людскому злу, а чаще безразличию, но все же приходится это делать: из кожи вон лезть, но жить нужно, причем жить здоровой жизнью. Скажу чисто свое мнение. У каждого человека свое наслаждение в жизни, потому что без него жизнь перестает рассматриваться как ценность. У одного человека это увлечение спортом, у другого – творчество, что я признаю духовным наркотиком, кстати. Как говорил Томас Манн: «Искусство и счастливит больше, и пожирает быстрее». Но это отдельная тема, не касающаяся вопроса данного эссе. То есть все эти наслаждения – здоровые, нормальные, некоторые из них это здоровье укрепляют. Главное в жизни – правильно найти свой вид радости. Как правило, слабые люди находят наслаждение в том, что не требует больших усилий, но дает больший эффект, и это часто разрушает их здоровье. Но это уже отрицательное влияние. Субъективно-положительная оценка наркозависимости приведена мной в качестве фона для разрушительных свойств наркотиков.

Помимо потери себя, происходит потеря здоровья, а его, как известно, не вернуть, как и молодость. У наркомана нет будущего, потому что впереди ранняя смерть из-за отравления себя наркотическими веществами, впереди нездоровые дети, если они еще будут. Ничего хорошего этого человека не ждет. Очень часто наркомании сопутствуют такие болезни, как СПИД, ВИЧ, гепатит. Это просто нокаут для организма. Встать не хватит сил. Не хватит здоровья. Не хватит самого себя…

Если продолжить тему безвозвратно утерянного здоровья, то следует отметить, что данный факт хоть и испытывается наркоманом, но часто не осознается. Осознается он лишь тогда, когда человек возвращается в эту грубую реальность. Происходит его десоциализация – ему не важны социальные связи, он полностью погружен в свое эгоистическое желание. По этой причине начинает рушиться, как карточный домик, его привычная жизнь. Одиночество, потерянность, блуждание в этом мире в момент пробуждения – все это не сравнится с гедонистической эйфорией, по мнению наркозависимого. А организм требует все большей дозы, и уже неважно то, что вокруг тебя, не важна твоя жизнь и люди, которые тебя любят, стараются помочь. Карточный домик рушится первым порывом ветра.

Что такое жизнь конкретного человека? Помимо самого существования, это общественные связи, отношения, права, обязанности, увлечения и т.д. Я хочу взять лишь несколько категорий: отношения (с близкими людьми) и обязанности.

Жизнь к чему-то нас постоянно обязывает, и зачастую слабые люди не справляются с этим, поэтому и приходится блуждать между этим и «другим» миром, дабы не сойти с ума. Обязанности перестают быть обязанностями, так как ценностные ориентиры кардинально меняются, как я уже говорила. Наркоман никому ничего в этом мире не обязан, потому что для него это неважно. Работа, учеба переходят в формальные явления, которые мешают нормально жить. Но так как из-за игнорирования этих «формальных» явлений жизнь может стать еще невыносимее, человеку приходится с этим мириться. Но смысла в смирении нет, потому что прежнее не вернешь, а здоровье не вечное, и работа с учебой станут впоследствии гнетущим грузом.

Отношения с близкими людьми. У наркомана к ним часто возникает либо чисто материальный интерес, либо агрессия из-за непонимания, из-за их попыток вернуть наркозависимого  к нормальной жизни. Отчаянные люди, ничего не скажешь, но это отчаянье из-за любви к родному человеку, и оно по своей сути благородно. Лишь около 5% наркоманов возвращаются в реальность и продолжают нормально жить. Как же пугающе мала эта цифра! И все жальче тех людей, которые видят, как их родной человек тает, как горящая свеча, но все их усилия тщетны.

Если мы не можем бороться с этой проблемой, когда она уже засела в обществе, то мы просто обязаны уберечь от этого будущие поколения, наших детей. Это наше будущее, и в наших силах обеспечить его процветание. Наркомания – это болезнь, которую нужно не допустить. Или нет, или да, но «да» из-за попустительства со стороны несет за собой полную деградацию личности и скорую смерть. Безальтернативный выбор. Он уже сделан за нас…