Литночь

Проза Толстой - наркотик. Не могу оторваться, а если отрываюсь, то только на то, чтобы зажать себе рукой рот и не разбудить никого восторженным воплем (и без того слыву - и плыву - безумной). Или на то, чтобы остановить слишком быстрое сердцебиение (обычно оно возле 60-ти топчется). Не остановлю - зафиксируют первую смерть от творчества Татьяны Толстой (книга будет у меня в руке, как у Марата - останется сложить дважды два). Или чтобы наконец-то нормально задышать, а то в зобу дыханье сперло и перья, черные в зеленый отлив, от озноба литературного ощетинились. Внутри что-то яростно, но тихо клокочет: то ли душа, родные сигналы в очередной раз поймавшая, то ли любовь к русскому языку, плавно перетекающая в любовь к русской классической литературе и русской самобытности, если уж взять лопату вместо совка. И клокот этот - эмоциональный, интеллектуальный, бессознательный - ничем не заглушить. Минут 20 прошло, а он - есть, где-то под ребрами, правым боком к сердцу. Как океан, в котором вдруг одномоментно запели все живущие в нем киты.

Большая стрелка мчится на встречу с маленькой - у цифры “один”, как у метро или торгового центра. Кот, отпетый бандюган, воплощение не только Али-Бабы, но и остальных сорока разбойников, вгрызается мне в ногу, одетую в связанный мамой следок. Когда Пащёнка (”пащёнок” в нашей семье - и возможно, что в диалекте вообще - это “подленький малый”) не было и его не приносили в пакете, на дне которого он, тощий и с больными глазами, болтался, я написала стих со строчками: “Охотник-кот залез на ствол: до птиц дорога длинная”. Кот еще не рождался (и не застревал в заборе, где его и нашли), а стихи о нем уже были - вовсю.

Бабушка еще зовет его “Стрикулист” (в том же диалекте - “шустрый малый”). Это самый русский кот из всех. Типичный: черно-белый, "носастый и голенастый". Тот, о котором все легенды и сказки. Не “достопочтенный хранитель дома, сливок бытия”, а мошенник и бандит, дорогие наушники в полночь однажды сгрызший. Быстро бегающий и быстро жрущий. Засыпающий - в прыжке.

“Крутится планета.

Спать пора планете.

Все уснут, а этот

Зашуршит в пакете,

Со стола на кухне

Фантики утащит

И с разбега рухнет

В приоткрытый ящик.

Там уснет, уставший

От забот и бега.

Наказанье наше,

Вроде оберега”.

Болтающий (на своем кошачьем), с нами постоянно пререкающийся, кусачий и нежный одновременно. Мужчина, сын и внук. Лежит вон на полу, пятки горячие вылизывает. Через минуту будет по клавиатуре скакать - этими же пятками.

Дом спит. Я - нет. Ничего не меняется за 28 лет. Выключены телевизоры, молчит радио. Изредка - то в одном углу, то в другом - раздается (так и просится “женский визг”, но - нет) женский храп (современная адаптация). Слева, под локтем - не поверите - мерный кошачий, почти детский сопот: скопытило, вытянулся в струну, ноги балеруна. Мне бы так засыпать - бежать куда-то, бежать, а потом бац и уже храпишь под кустиком. Никогда быстро не засыпала, ну разве что после бессонных марафонов - могла и в автобусе, и на паре, где только не. Помню, нам что-то говорят, на доске пишут, мел казенный тратят, а у меня, простите, дамы в кринолинах и руки у них белые-белые, будто пудрой присыпленные. Не зря на первом курсе узнали, что жизнь есть сон.

Под конец дня голова очищается от шелухи. Прошлое твое представляется голым и без прикрас: женщина смыла косметику и разделась. Хочется взять лупу и рассмотреть пушок на ее мягкой щеке - что-нибудь из детства. С ранящими душу подробностями. Деревня, вьюга, нищета. Везешь деревянные санки, нога проваливается в снег. На ужин - вареная свекла, а если повезет, то придут гости и, помимо водки, принесут колбасы и хлеба. Но так хорошо здесь, с поющими китами под сердцем. Здесь тепло и кормят вкусно, а там - голод и холод. Здесь я знаю, кто я есть, а там - девочка, грубая и от беззащитности озлобленная. Там - тьма, тьма и тьма, а под ней, как в аду, лед. Когда-нибудь я об этом напишу (и буду долго и громко плакать).

Я так же прерывала свое чтение только 2 раза в жизни: когда перечитывала дневники Камю и когда, опять же, перечитывала свою, сильную и больную, вещь. Читаю и останавливаюсь. Нет, нет, не могу дальше. В детстве смотрела в форточку на закат и ловила себя на желании кричать - от красоты. Текст - это тоже закат. Восход. Луна. Звезды. Солнце. Море. Горы. Водопад. Порою - самое гениальное - все вместе. Еще одно доказательство, что человек и Бог смотрят на одни и те же вещи, в одну и ту же сторону. И любят - все, что видят.

Режим "В самолете"

Два часа ночи. Обложившись Цветаевой (поэзия и письма), в свете трех свечей (важно) пишу поэму. На столе рядом со свечами - блюдце с драгоценностями, на блюдце - портрет красками (мой - не от меня). Бронзовый подсвечник - бронзит началом 20-го века, а если присмотреться - концом 19-го.

Не могу утверждать, что люблю Некрасова. Наверное, я Некрасова - открыла. Положение женщины на Руси - нарыла. А после - Лесков. Сравнивать "Кому на Руси жить хорошо" и "Левшу". Спрашивать о русском менталитете тех, кто даже не знает, что это такое, поэтому -"русский национальный характер". Пришли к тому, что ничего не меняется - это с 1860-х-то. Мало кто знает, но, собирая материал для поэмы, Некрасов общался с крестьянами Владимирской губернии, а я-то думаю, почему так за душу взяло.

О "владимирстве" пишет и Цветаева, вспоминая, что Бальмонт и дед Цветаевой (священник) были из Шуйского уезда. И Шмелев во Владимире служил. Герцен - венчался. Вообще было бы занятно составить литературную славу Владимирщины, но это так - масштабное лирическое отступление. Ни что так не лирическое отступление, как - всё. От тишины. Или от смерти.

Поэму пишу не от того, что начиталась поэм - иных. А от того, что делать в поезде нечего. И Русь вся - как на ладони: природа, люди, нравы. А в рюкзаке - Рильке. Рильке читать невозможно: слишком хорош. Читаешь у него одно стихотворение - пишешь свои два. Первый сборник Рильке я читала месяц (крохотный). Наткнулась на текст одной из "Дуинских элегий" и поняла, что откуда-то ее знаю. Будто даже учила (в прошлой жизни, потому что в этой Рильке читала впервые). Второй сборник буду читать, видимо, два.

Обо мне лучше всего скажет сценка из реальной жизни. Встретилась с другим преподавателем (учились вместе), зашли в библиотеку. Она: "Надо купить книжку по вязанию". Я: "Надо купить Рильке". Кому - что. И - кто.

Столько всего накопилось (в голове и в жизни), что режим "В самолете" как-то удобнее. Кто-то скажет: "Наверное, отупела, вот и замолчала". Или: "Сказать, наверное, нечего". Сказать - есть чего, но этого "чего" так много, что любой рассказ - капля из моря. Кто-то (последний в строю): "Драгоценная капля".

По комнате гуляет ветер - пламя высокой свечи дрожит. Будто до него долетает мое дыхание. Изо всех сил пытаюсь быть современной себе - не современной для других. Большинство на свечи молятся, я же на них читаю стихи. Знали бы первые, что это одно и то же.

Завтра ожидают люди, которых я не люблю.

Двери распахнуты

Понимаю, сказка

В явь сейчас пробралась.

Всё перевернулось.

Всё перемешалось.

Ночь, полная луна, в воздухе свойственный засухе запах гари, жара (и это конец сентября в центральной части России!), я в платье и спортивной кофте, на ногах красные вязаные следки и розовые шлепки (изыск!). Мы с мамой идем за водой на соседнюю улицу, потому что вот уже сутки нет воды. В руке ее ведро, в которое я накануне собирала грибы. Все слишком "за гранью": не каждую осеннюю ночь ты можешь пройтись раздетой, не каждый день, имея водопровод, ты отправляешься в густую темноту к высокой колонке, чтобы повиснуть на ней обезьяной и набрать ведро приятной горлу воды, без известкового привкуса, который бывает у той, что вскипятили. Гарь и лунный свет растушевывают реальность во что-то уютное, сонное, абсурдное. От сильного абсурда ты поддаешься панической атаке, трясешься осиновым листом, качаешься деревом. Здесь все иначе - такое же мягкое, как и вода, которую ты только что набрал. Асфальт теплый, катастрофически гладкий, глаз разве что может зацепиться на рисунки мелом, которые в темноте больше похожи на ритуальную живопись. Ловишь себя на желании лечь посреди дороги, дабы щека ощутила тепло камня. Стать родному городу еще роднее - уснув прямо на проезжей части: сейчас, в эту секунду по ней не шагает человек, не крадется автомобиль, все прочно засели в своих домах. Никому до тебя нет дела. Слава Богу. Словно ты не существуешь. Действительность - это сон, который принадлежит только тебе. И ты вправе зайти в любой дом, сесть на любой диван, каждый человек тебе брат. Ты не тащишь ведро, сгорбившись в три погибели - ты хозяин этого мира. Целый земной шар плещет океаном на подол, следки и тапки. Очередная гениальная истина сворачивается клубком где-то внутри твоего естества и давит на уставшую душу. Двери распахнуты.