За спиной Бога

Я бы могла быть болтливой в сети, но всегда встает вопрос о бесполезности информационного шума. Человек - кому он, собственно, нужен? Наверняка, если бы он окончательно осознал, что все в этой жизни конечно, особенно отношения/сношения/любовь, то призадумался бы: то ли оторваться на всю катушку, попробовав всех и вся, то ли, наоборот, опустить руки, чтобы с опущенными руками, а поднятые руки будут мешать проходить сквозь узкие двери безумия, найти что-то чуть более вечное. Дерево за окном могут срубить, дом - перестроить, но с тобой всегда будут творения гениальных мастеров в независимости от вида искусства и, стоит выделить отдельно, музыка. Музыка разного свойства, даже бездарная, но не прерывающаяся ни на миг. Когда ты засыпаешь, издалека доносится прекрасная мелодия - сон зовет тебя, в этом сне ты, не умеющий играть в жизни, сядешь за фортепиано и наконец-таки сотворишь музыкальное чудо. Твоя душа все умеет. Твою душу во сне любят все. Поэтому так тяжело возвращаться в реальность, которая лучше бы одаривала ненавистью, чем безразличием. Спасает вечная музыка - ее ты всегда можешь подобрать себе по настроению, чтобы в моменты энергичной одержимости не слушать, например, автора страдающего сердца, Рахманинова. Музыка в переполненном автобусе, напоминающая, скорее, пляски в аду. Подросток, который не знает, что наушники уже изобрели, и слушающий незамысловатый речитатив через колонку. Звонок на чужом телефоне, под который хочется сделать парочку па. Ты даже можешь нанять репетитора и сесть-таки за инструмент, поксилофонить немного, отчаяться и снова поксилофонить. От вечного заряжаешься на любовь или смерть: если любить можно недолго, то умирают - десятилетиями. Сразу вспоминается случай, когда женщина хотела зайти в лифт, но не зашла, потому что почувствовала: все эти люди в лифте вскоре умрут. Действительно, именно этот лифт разбился - спустя минуту. Но ведь еще до момента смерти уже заранее мертвые люди ходили по улицам, стояли рядом с тобой в магазине, что-то кому-то доказывали. Как-то раз меня довозил знакомый, ехал он с семьей, как всегда деловой и жизнерадостный. Кто бы знал, что через несколько часов у него остановится сердце и мы уже больше никогда не встретимся. Словно простился со мной, сам того не осознавая. В машине у него играла музыка.

Искусство трансформируется. Оно никогда не будет таким, каким ты хочешь его видеть, вот поэтому поиск чего-то родного занимает столь продолжительное время. Мы даже не будем говорить о качестве, раз у оценок "мне нравится/мне не нравится" преимущество. Искусство - это отражение современной эпохи, а мы часто бываем заложниками прошлых жизней. На просьбу рассказать о себе (глупая, конечно, просьба) я отвечаю, что являюсь человеком с непопулярными интересами, подразумевая не только увлечение классической литературой и кинематографом начала прошлого века, но и подернутые паутиной воззрения. В юности я радела за изучение постмодернизма, считая, что литературоведческому анализу стоит подвергать ближайшие по времени тексты: как-никак, сознание человека не успело сильно измениться. Но ровесники брались изучать классику, останавливаясь периодически на советской прозе. Что мог понять бурлящий от гормонов мозг в текстах, где много особенного колорита, истории и совсем иные понятия, касающиеся жизни? Только кажется, Бог услышал меня - в учебные программы вводят изучение основных представителей постмодернизма. И я впервые катастрофически не рада, потому что поняла, что ошибалась. Постмодернизм можно изучать, но он ничему не научит - у него нет такой задачи. Хотя нет, учит тому, как не надо писать и жить. Учит только классика, пусть и затертая до дыр, хотя многим авторам откровенно не везет, как например, Леониду Андрееву. В книжном магазине нашлась только одна книга его рассказов. Бунин обвинял его в плагиате у Ницше, но пусть - по крайней мере, это был гениальный плагиат у гениального предшественника. Гениальный плагиат - это тот, который подвергается тщательной обработке (русский колорит, идея русской революции, русская душа), да так, что уже перестает быть плагиатом. Гении умирают, а гениальное остается. С гениями умирает эпоха, как это было с Буниным - наследником идей царской России. Умирают они мучительно, после духовной борьбы и в нищете. Действительно, "нитка с каждого - платье гению". Даже за границей русские не находят своего места, и понятно, по какой причине: Россия - это приговор, который не отменить. Если ты познал эту страну с первым вздохом, неси это тяжелое дыханье до конца.

Мы всего лишь должны воскресить то, что успело погибнуть, пока мы стояли в очереди на рождение. Работать не на успех, а на процесс. Не на славу (точнее - ради славы), а на подводные течения, которые меняют свое направление: то оставляют тебя без воды, то хлещут ледяным потоком в рот. Ты - путник. В руках твоих посох, а за плечами невидимый мешок, предназначенный для светлых душ. Пусть они будут мятежными - перемани их на свою сторону, дай им приют за своей спиной и да окажешься за спиной того, кто еще светлее, а тот, быть может, почувствует спину самую теплую - спину Бога.

От пособника отжившей доктрины

Ответ на многие вопросы посетил мою голову. Но прежде чем его озвучить, нужно задать еще один - "Чем отличается современный культ личности от стиля мышления художника прошлых столетий?" Главное здесь не переступить черту, после которой желание анализировать превратится в снобизм. Постмодернистский и даже, в большей степени, постпостмодернистский культ индивидуальности, которая подразумевает под собой развивающуюся личность путем постоянного обмена со средой информацией и духовным опытом, избегает обращения к коллективному бессознательному и тем самым проигрывает мудрости, бывшей и будущей "на устах" у каждого гения. Проигрывает потому, что не вступает в борьбу с собой. Никто не захочет отказываться от интимного опыта, бросая его на костер под названием "вечность". Культ личности - это культ конкретной судьбы, плантационный сбор данных без модели анализа, после использования которой можно было бы одним глазком взглянуть на мысль, к которой обращался тот же самый Шопенгауэр. Как роман популярного автора превращается в список лейблов, так и стиль мышления современного художника становится хаотичной совокупностью коротких зарисовок. Это как читать книги, создавать тексты с их пересказом и ни разу не вдаваться в ассоциации и связи с тем, что было написано до. Как принимать жизненные события без поиска в них смысла - причины и следствия. Художник, оперирующий архетипами, главными составляющими коллективного бессознательного, будет казаться нынешнему жителю планеты Земля если не вором у великих, то пособником отжившей доктрины точно. Иным словом, близкий к гениальности творец не имеет никаких шансов. Наверное, именно поэтому начинать рассказ лучше всего - относительно современности - с описания бытовых подробностей без упора на цельность. Художественные детали, конечно, могут быть интересны своей оригинальностью, но без обобщения, подвода под результат будут выглядеть, как ворох трупов на поле боя. Если ты не молишься на отражение в зеркале, попробуй обратиться к другой эпохе, только боюсь, для этого тебе нужно будет, как минимум, умереть.

Русский постпостмодернизм: исцеляющий путь

Для начала поясним, что представляют из себя основные понятия статьи: "человек", "особь", "индивид". Человек - это сторонник общечеловеческих ценностей, которые в литературоведении принято называть "классическими": счастье, добро, истина, знание и др. Одним словом, семантическое поле со знаком "плюс". Если затрагивать противоположный - отрицательный - полюс, то только те аспекты, которые могут оказать помощь в эволюции мышления и духа: "Чрез страданья, через боль Зевс ведет людей к уму". Особь - это узконаправленный представитель какой-либо группы: профессиональной, сексуальной, этнической, идеологической и проч. Индивид - более широкое понятие, понятие без оценки, которое можно использовать при обозначении как человека, так и особи. Между человеком и особью ведутся молчаливые, на первый взгляд, войны: если человек выступает за прогресс, развитие, самосовершенствование без эгоизма, то особь предпочитает не смотреть дальше своих рук, ей достаточно того узкого круга, в котором комфортно, будь то сексуальное меньшинство или веганство. Причем если человек может понять то, что движет особью, то особь не понимает общечеловеческих ориентиров, работающих на благо всего человечества. Парадокс заключается в следующем: человек, стоя на стороне прогресса, не успевает за прогрессом человеческой цивилизации, но это не мешает ему стать аутентичным ("идеальной личностью", с точки зрения гештальт-психологии) и, используя информационную экологию (фильтрацию, основанную на принципе "необходимое именно для меня"), развить свое самосознание до достойного уровня; особь формально шагает с цивилизацией в ногу, но безрезультатно - двигаясь в потоке собственной жизни (мыслительной жизни в том числе) хаотично, она не имеет четкого о себе представления и скачет по верхушкам информационной реальности, ни на чем долго не останавливаясь. Только человек может стать автором постпостмодернистского текста. Особь предпочитает постмодернизм: иную литературу она не понимает - "сложно", "скучно", "уныло". И война на уровне мировоззрения и его отсутствия длилась бы и длилась, но наметилась интересная тенденция.

Современный индивид в России, преодолевая бывшее за коллективизм и универсальность советское мышление, является автором таких качеств, как гипериндивидуальность, гипероригинальность и гипермастерство. Можно сказать, так он доказывает свою независимость, начиная с перестройки. Гипериндивидуальность присутствует, в основном, в образе жизни и внешности. И это наряду с желанием влиться в узкую среду, переняв чужие идеи - парадокс. Гипероригинальность - свойство нынешнего творчества. Гипермастерство знакомо нам по тому, как пропагандируется в интернете лучшее в каждой профессии: один отлично рисует, другой отлично шьет, третий отлично готовит. До сих пор существуют искры между гиперсоциальностью коммунизма и гипериндивидуальностью "нового россиянина", заключающиеся в спорах между разными поколениями, отцами и детьми. Но, как известно, тезис содержит в себе антитезис, и как коммунизм, утверждая свои идеи, отрицал себя (выступая за процветание коллективизма, он убивал частицы коллективного, а именно индивидуальную волю), так и гипериндивидуальность начинает идти против себя: год за годом все чаще встречаются одинаковые - "Ты не такой, как все!" - люди. Гипермастерство порождает в большинстве недовольство собой, способствует развитию агрессивности из-за прогрессирующей фрустрации: в сети распространены тексты о том, как угнетает навязываемое - "Будь лучше всех!" - гипермастерство. Гипероригинальность - отрицание классической формы и классических идей, но это уже не постмодернизм, зиждившийся на симулякрах и иронии. Гипероригинальность включает в себя гипермастерство и гипериндивидуальность, то есть заветы "Ты не такой, как все!" и "Будь лучше всех!" объединяются в колосс под названием "Нечто из ничего". Автор начинает творить, забывая о ценностях человечества - главным становится жажда показать себя и, конечно же, выиграть. Извращенная форма, уксус из постмодернизма (то, на чем воспитан индивид) и заоблачное "я". Таким образом, приставка "гипер" превращается в другую приставку - "псевдо". Иным словом, происходит поворот на 180 градусов и девальвация понятий. Так случилось с гиперреальностью модернизма - через определенное время она превратилась в псевдореальность постмодернизма. И если сейчас классические традиции, простота и красота отрицаются, есть большие шансы, что они пробьются в первые ряды без боя, но не без жертв. То, что отрицается, имеет свойство усиливаться, поэтому постпостмодернизму не стоит отрицать постмодернизм и людей, получивших от него мыслительные и духовные увечья - он просто выберет иной, созидательный и исцеляющий, путь, уйдет от информационного шума и пустоты и протянет руку каждому индивиду. И лишь за индивидом будет выбор - принимать руку или нет. Это сделает не помешанная на себе особь, а помешанный на человечестве человек.

Кристина Лужина

Русский постпостмодернизм: аутентичность

Если предстоит выбирать между современной литературой и современной музыкой, я выберу музыку, и не потому, что музыка более вариативна, не потому, что в литературе меньше шансов встретить гения-самородка. Причина - в разной степени аутентичности. Музыка - если исключить культовые группы, ориентированные на массу и моду - обладает, выражаясь присущими человеку качествами, совестью. Совестлив, прежде всего, андеграунд, творящий исключительно на благо развития музыкальной сферы, на расширение музыкального пространства. Композиции андеграунда аутентичны и личностны: в них нет работы "на" и "для", в них - "вглубь", "за" и "над". И вглубь себя, а не общественных проблем, которые у всех на слуху и поэтому умело используются и тиражируются талантливыми, более-менее популярными, авторами - авторами неважно чего. Наверное, я должна радоваться: музыка - самый идеальный язык - продолжает развиваться, невзирая на коллективные ценности, которым, по сути, должно служить современное искусство. Она держит оборону, в отличие от литературы. Литература же устала от загазованности постмодернизма, но никак не найдет в себе силы наполнить легкие свежим воздухом в виде аутентичности постпостмодернизма. Если сил и хватает, то исключительно на сигаретный дым нового сентиментализма, который, конечно, ориентирован на личность, но не на которую ориентироваться стоит. Личность в новом сентиментализме коллективна, вот поэтому в России так популярна сейчас, например, женская поэзия. Коллективная личность - это личность коллективного невроза, и чем точнее ты изобразишь в своем творчестве коллективную личность, которой ты являешься только отчасти, тем успешнее окажется творчество. И уже не скрыться от текстов, повествующих о брошенных домашних животных и забытых стариках, о неразделенной любви, об одиночестве ("ванильная эстетика") и прочем - в одной из социальной сетей встретишь точно. Возможно, новый сентиментализм вылился бы во что-нибудь положительное (как-никак это обращение не к пустоте, а к эмоциям), но он слишком зациклен на собственных эмоциях и, кроме них, не видит ничего: ни того, что в мире есть вечные - еще с классицизма - ценности, ни того, что эмоциональность без иных аспектов больше походит на психическую болезнь и старческую слезливость, а болезнь отбрасывает нас сразу на несколько десятилетий назад, когда постмодернизм брал под свое пародийное крыло и нищих, и больных, и чем больнее ты, тем лучше.

Я бы не сказала, что характерной чертой русского постпостмодернизма является "новая аутентичность", скорее - аутентичность вообще: "Мое творчество - это я". Это аутентичность, представленная в гуманистической психологии, то есть та, которая предполагает подлинность, независимость и свободу. Свобода - не пресловутая мечта нигилиста, не вседозволенность, а выстраданная в борьбе с самим собой свобода в принятии своих уникальных особенностей и неповторимой стратегии построения собственной жизни. На пути к аутентичности непременно осуществляется личностный рост. Согласно гештальт-терапии, самости предшествуют этапы осознания относительности социальных норм, неэффективности поведенческих шаблонов, утверждения собственной ценности с открытием в себе возможности проявления любых, даже негативных эмоций, с одновременным принятием на себя ответственности за аутентичное поведение в обществе. Аутентичный автор заявляет: "Я созидаю то, что хочу, а не то, что требует от меня общество и время. Я несу ответственность за созданное. Я принимаю себя таким, какой я есть, но не хочу останавливаться на достигнутом: мой ум всегда в поиске. Я понимаю, что творчество помогает мне в знакомстве с собственной личностью и в решении психологических проблем. Я - это я, свободный и искренний". Это своего рода часть порядка в общем беспорядке - эстетический логос в хаосе, согласно Липовецкому.

Следовательно, аутентичный автор - источник творчества с аутентичным героем. Герою, находящемуся в постоянном личностном росте, противостоит не мир филистеров, как это было в романтизме, а информационный хаос, к которому можно отнести как общественные ориентиры, так и экзистенциальный вакуум. Аутентичный автор одновременно все отрицает и со всем соглашается (условие истинного творчества, по словам Камю), поэтому его производные - текст, тема, герой - и выходят за рамки коллективного, и тесно с этим коллективным связаны. Можно сказать, это новые отношения со средой: "Я - твоя часть, но я знаю себя".

Отсюда еще одна черта русского постпостмодернизма - возвращение к прошлым эстетическим и духовным ценностям и построение на их основе индивидуальной стратегии жизни и творчества. Под "прошлыми ценностями" я подразумеваю то лучшее из Нового времени, к которому обращались гениальные модернисты, начиная с классицизма. Без обращения к духовным традициям невозможен выход из экзистенциального вакуума. Постмодернизм как раз таки не выходил из него - в остановке развития и недоверии ко всему он предпочитал смеяться, смеяться даже над собственным смехом. Постпостмодернизму же несмешно - голос сорван, а так хочется петь. Безусловно, остается интертекстуальность, но интертекстуальность на уровне смысла; а если и будет цитатность, то особая - информативная и без пародийности. Человек постпостмодернизма обращается к прошлому за советом, как смотреть в будущее, советы он эти находит и, оперируя аутентичными понятиями, присущими исключительно его личности, создает столь же аутентичное творчество, свободное от разного рода навязывания.

Постпостмодернистская личность - это личность новой формации, первый человек постмодерности. По теории Эпштейна, к постмодерности относится и постмодернизм, и то, что за ним следует. Но человек постмодернизма, к сожалению, ничего в развитие как литературы, так и культуры в целом, не внес, кроме свободы маргинальности, пародийности и пустоты. Постпостмодернизм смотрит трезвым взглядом на современность и всем сердцем жаждет найти в ней хотя бы каплю вечности. Поэтому с большой вероятностью развитие он, пусть не сразу (в России всегда все не сразу), но получит: вряд ли кто захочет пойти против такого развивающегося понятия, как "счастье конкретной человеческой жизни".

Кристина Лужина

fascination ends. here we go again.

Полголовы нет,
Полголовы - яд... (АукцЫон "Душа" (OST "Я тоже хочу", А. Балабанов))

Бывает, напишешь, смотришь на текст через пару минут и думаешь, и кто это написал?

На горизонте сражение 1812 года. Слушаю "АукцЫон" . Осталось закурить. Где мои сигареты?

Мы победим.

Увезите меня в микроавтобусе в неизвестном направлении.

Замечаю молнии. Система представлений о сражении - в хлам.

Так спокойно может быть только перед смертью.

Еще Шнур в "Generation P" говорил, что сон - это смерть, просто мы не можем это понять, потому что мы - это то, что вокруг нас. Как-то так.

Отныне все свои комментарии в соцсетях начинаю со слов "Вы предадите меня огню, но..."

За что можно любить русский менталитет, так это за разухабистую любовь - любовь на разрыв аорты.

Интересно, это кто-нибудь прочтет? Прием!

Это ляпки моей личной жизни. Что ж вы в них все лезете и лезете? И всё ногами, ногами!

- Не берите эту тряпку! Мне ей еще промежности мыть! (Боже, почему некоторые люди коридоры, выходящие на улицу, называют таким странным словом?)

- Она меня так хвалила, так хвалила. И всё матом, матом.

- Сегодня тема нашего семинара "Творчество Пелевина". Кто-нибудь скажет, что такое постмодернизм? (Я впервые за пять лет услышала, как в туалете на первом этаже из крана капает вода).

Десять докладов по классике русской литературы, один - по военной прозе, один - по постмодернизму. Это был тяжелый день.

Душа смотрит на воду и говорит, что хочет пить. Я ей: "Душа, ты же не тело, ты не должна хотеть пить..." Она опять смотрит на воду. Боюсь, что ее голос высохнет. Боюсь, что никогда ее больше не услышу.

Она хочет сделать где-нибудь отпечаток своей молодой ладони, к которому уже в старости она бы приложила руку и сказала: "Я все сделала, что ты хотела. Мы уйдем с тобой вместе".

Когда-нибудь я умру, и ты станешь перебирать по слову наши, казалось тогда, бесконечные разговоры.

Почему я не курю, Господи? За что ж ты так со мной?

- Кури слова. От них хотя бы польза.
- Спасибо, Господи.

Кстати, о Господе. Вспомнила сон. Перед Господом (лица не видно, весь в белом, огромного роста, из Него исходит свет) собрался строй людей всех в белом (точнее в сливочном). Строй - потому что все стояли на равном месте друг от друга. И словно ото всех лился свет. И я стою: то ли в первом ряду, то ли во втором, почти перед Господом... Уже не помню, зачем это все было. Помню лишь, что когда я вышла из этого здания (процессия была в здании), ко мне прицепился "скользкий тип". Вился возле меня, вился. И почему-то я знала, что это бес.

Сейчас показалось, будто я в картонном домике, возле кукольной дороги. Игрушечная машина освещает фарами провода. Реальность исчезла. Исчезло все живое. Остались лишь декорации и лицо куклы в окне. Сердце сжалось, как старая книга под гнетом.

Мое сердце - это старая книга с распухшими страницами, сжимающаяся под гнетом.

- Нашла книге название?
- "Бытия".

Отгоняя стаи шумных и липких мух
От каждой буквы мысленного нытья,
Мы молчали. Мир говорил, нем и глух.
Бытие. Бытию. Бытием. Бытия.

- Твое?
- Последняя строфа.

fascination ends. here we go again.

Теория эстетической относительности

Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха:

 — Что такое хорошо и что такое плохо?

Владимир Маяковский

Вам нравится двухмерное изображение? Можете представить, что человек – это тонкая пластинка, которая может с легкостью спрятаться за такой же пластиной, деревом? А теперь создайте в голове образ объемного мозга и сплющите его в такую же пластинку. Зачем все эти манипуляции? Хочу открыть вам глаза на то, что находится в вашей черепной коробке. В ней функционирует плоская розовая кругляшка с извилинами. «Но мы же видели фото человеческого мозга!» - воскликните вы, заламывая руки от негодования. «Кто-то даже доставал его руками в белых перчатках», - покорно кивну я.

 Все мои примеры были использованы для того, чтобы показать, насколько мозг рядового человека примитивен, двухмерен, ограничен. Все легко объяснимо: человек стремится к простоте. Чтобы что-то воспринять, он обязан пропустить это сквозь себя и тем самым удержать в памяти. Дабы не плутать по многочисленным оценочным тропам, человек включает «графический анализ». «Графический анализ» - это оценка явления действительности или нематериальной среды, работающая по цветовому спектру графики: среди оценок есть лишь черный и белый цвета. «А серое?» - спросите вы. Да, еще и серое, но в меньшей степени, потому что легче разбросать вещи еще неизвестного цвета по двум корзинам, чем думать над оттенками. Разбросал вещи, вздохнул – можно жить спокойно. Якобы все на своих местах.

Еще один пример. Литературное произведение. Читают структуралисты. Читают постструктуралисты. Читаем мы, «крестьяне». Первые ищут в произведении тему, включают его в контекст литературы отдельной страны или мира, анализируют героев, думают над подтекстом и идеей. Отлично! Есть, чем заняться вечерком, одним словом. Зачем все это? Ради того, чтобы «удержать» это литературное произведение. Путем создания паутины многочисленных связей, списков, разбора по пунктам структуралисты помогают человеку запомнить то, что он прочитал. Вроде бы работают на простоту, но оперируют такими сложными понятиями, что не каждый «крестьянин» домыслит. Допустим, тема «Война». Что сразу в голове всплывает? Минимум, Толстой и Шолохов. А «Сентиментализм»? Минимум, Стерн, Карамзин и Радищев, причем этот «минимум» уже рассчитан на литературоведа. Благодаря структуралистам литература остается на бумаге, в памяти. Одним словом, фиксируется. Но думает ли об этих понятиях «крестьянин»?

Постструктуралисты зачеркивают и тему, и идею, пишут сверху «Абсурд!» и уходят рушить страну. «Литературные анархисты» - шипят им вслед. Шипят не зря. Для них произведение – это просто текст, переживания, которые не давали автору покоя, поэтому он решил перенести их на бумагу. Пропагандировал ли автор свою идеологию? Писал ли каждое предложение, сопоставляя его с темой и идеей? Действительно, абсурд. Чтение текста – это всего лишь прогулка. Мы можем только догадываться о теме, дабы оставить произведение в памяти. Структуралисты потирают ладони.

 Творчество – это потребность человека, отличающая его от животного. Так как человек не робот, а плоть, не лишенная души, он испытывает на себе постоянное влияние среды. Чтобы не сойти с ума, излить свои переживания, автор создает текст. Он не думает при этом о литературоведческих понятиях. На них даже намека нет. А что читатель? Читает, представляя в голове образы и испытывая определенную реакцию на увиденное. «- Как тебе? – Я рыдала! Это нечто!» и «- Как тебе? – Идея слишком радикальна. Такое ощущение, что автор одержим». Где здесь разговор «крестьян», а где людей, профессионально относящихся к литературе? И так понятно. Поменяйте их местами. Снова абсурд?

Ортодоксальные литературоведы брызжут слюной, доказывая, что художественное произведение обязано воспитывать в человеке нравственное, высокое, благородное. Все, что не имеет отношения к этому, в топку. Вот оно, двухмерное отношение. Есть хорошие тексты, есть плохие. Им так удобнее. Больше потратят времени на сон или еду. Но куда спешить? Мы же с вами не на поезд опаздываем, а анализируем практически живой организм, который ценится лишь в целости, а не «Мне его голова нравится, хотя руки грубоваты, но ноги все-таки скрашивают впечатление». Стоит отметить, что данный класс литературоведов презрительно относится к постмодернизму. Почему? Эти тексты уже давно выброшены ими в мусорное ведро, как не отвечающие благородной воспитательной цели.

Причина неудачи постмодернистских текстов лежит на поверхности. Их нельзя оценивать по двухмерной шкале: они зачастую исключают противопоставления «хороший - плохой», потому что данные принципы слишком объемны для узкого мышления ортодоксов. Самое время ввести такое понятие, как «иной текст». Вообще слово «иной» будет ключевым для постмодернистского мышления. Стоит сказать о данном виде мышления более подробно.

Постмодернистское мышление – это мышление нового человека, не имеющего какого-либо отношения к традиции. Как вы думаете, почему в России запрещают выставки порнографического характера, литературные произведения, якобы пропагандирующие разврат, воротят нос от трупов, которые выложены в форме сердца? Для нее это аморально, это противоречит традиции, а главное, религии. Россия до  сих пор живет «обычаями» Советского Союза, где подобные вещи и не мыслились. Но картины и тексты написаны, сексуальные меньшинства имеют место быть. Почему бы не принять это как нормальное явление? Жизнь меняется. Меняется человек. Эпоха «железного занавеса» прошла, но русский народ продолжает прятаться за тюлевой занавеской, не прекращая креститься.

Постмодернистские тексты доказывают правоту постструктуралистов. Произведение создано лишь для получения эстетической реакции. Заметим, что не для эстетического наслаждения. Наслаждение – это «хорошо». Постараемся избегать оценочных понятий. Для постмодернистского автора произведение – художественное или литературное – не обязано воспитывать в человеке благородное, не обращается к его оценке. Ему нужна реакция. Он работает на иные функции. Какие же? Можно выделить несколько основных: эстетическое потрясение, расширение восприятия, интеллектуальное обогащение. Стоит уточнить, что данные функции тексты выполняют бессознательно, автор при написании произведения о них не думает. Стоит уточнить также, что функции выполняют самые разнообразные тексты. Читатель может морщиться все чтение от отвращения, и это уже успех! Текст может «снести» психику, может заставить ходить в ступоре неделю. Ортодоксы скажут, что это отравление организма. Да, это своего рода пилюли, проглотив которые, человек испытывает новые ощущения: не восторг, не печаль, а «иные».

Иногда берешь книгу, начинаешь читать и понимаешь, что персонаж, которого все считают идеалом благородства, своим добром разрушает человеческие души. С точки зрения религии он безупречен, но трезво ли он мыслит, творя сие? А если зло спасает, то какое же это зло? И так всю жизнь, относительную до расплывчатости.

Ортодоксальные литературоведы знают лишь три цвета: черный, белый и серый. А на что тогда радуга? Они с тем же успехом бы взяли фиолетовый и зеленый с оттенками между ними. Но как же, за данными цветами нет точности! Фиолетовый и зеленый – иные цвета, в которых каждый человек, то есть субъективно, находит свои плюсы и минусы, если все-таки допустить оценку. Но для человека с постмодернистским мышлением ни одна из оценочных сторон преобладать не будет. Поэтому он может с легкостью доказать, что черный цвет – это «хорошо», это спокойствие, покорность, сдержанность, сосредоточение на себе, а белый – это открытость, безалаберность, неприличная яркость, то есть «плохо».

Постмодернистский человек бесконечно одинок в своем относительном эстетизме. Да, были постструктуралисты, но их время прошло. В настоящее время структурный метод преобладает как в литературе, так и в жизни. Двухмерная пластинка передвигает ножками, бежит по неотложным делам, устав от разбивки явлений на две половины. Объемность занимает слишком много места и пугает. Она «иная». Но наступит тот момент, когда кроха сын спросит отца: «Я знаю, что такое хорошо и что такое плохо. А что такое иное?».