Мещанин в искусстве: современная комедия

Чтобы быть сильным, ты должен очутиться голым в поле без единого деревца, в сорокаградусный мороз. Имя этому полю - Россия.

О "мещанстве" и "пошляках" Набоков уже все сказал до меня. Америку я в этой области не открою. Но все же хочу поговорить о матушке России, точнее о людях искусства, проживающих в ее "ласке" и "милости". Набоков тосковал по Гоголю, Толстому и Чехову, которые "великолепно изобличали вульгарность, так же как показное глубокомыслие". Пусть их творчество - это обличение, но это обличение из рук гениального литературного искусства. Как же теперь обстоят дела с литературой в России?

Здесь бы очень подошел комикс "Всё очень плохо". Общество своим стремлением к доступности и ширпотребу возвело в абсолют то, что ближе ему, то есть средний уровень. Общество перестало быть истинными "ценителями". Оно стало потреблять. Ценится то, что потребляется в больших количествах, так называемый "литературный шлак". Интернет-ресурсы завалены подобным хламом. Его пишут "от мала до велика". "От мала до велика" и читают. Имя им - легион. Даже если и бытуют в обществе якобы истинные ценители, то зачастую за их личиной скрываются как раз "набоковские пошляки", с одной стороны, пытающиеся войти в элиту, общаясь в кругах искусства, вешая на стены картины, с другой - скрытой - стороны, желающие нажраться любимой еды, лежать, рыгать и смотреть тупой сериал по кабельному. Данное поведение напоминает поведение старшеклассника, который вроде бы пытается выставить себя уникальной личностью, но который так же стремится к большинству, надеясь, что его там приласкают и заслуженно оценят.

Истинный художник слова в России - зачастую в тени. Пишет, растет и цветет, как одуванчик за строящейся многоэтажкой. Смотрит на небо, пьет росу и дождевые капли. Колышется на ветру. Смотрит на то, как мимо пробегают люди с букетами роз и лилий, которые через день завянут, забытые на подоконнике. Иногда за многоэтажкой начинают расти и розы, но это бывает редко. Так в массовую литературу, на экраны и на полки приходят истинные художники, такие, как Татьяна Толстая, Роман Сенчин, Михаил Шишкин. Их мало. И их нужно носить на руках, потому что редко истина пробивается в руки большинства. Благо, есть интернет, потому что на местных книжных полках я не вижу достойных. Поэтому я перестала ходить в книжные магазины. Пока идешь за классикой, пробегаешь глазами по полкам с высоким названием "современная литература" - и рука невольно начинает искать в сумочке зажигалку, хотя ее там никогда не было. Сжечь!

В последнее время не выходит из головы сссровская фразочка "Каждый пролетарий за свою жизнь должен написать книгу!" Смеюсь. Добились своего: пролетарий, не пролетарий, а пишет. В кого ни ткни, пишет. Если не прозу, то стихи уж точно. "Набоковский пошляк" вспомнил, что есть буквы, что можно подражать Гоголю, Толстому и Чехову. "Они смогли - и я смогу!" Нехило замахнулся, дружочек. Сидит, пишет. Уверен в том, что пишет. Стоит отметить, что истинный художник слова никогда не уверен в том, что выходит из-под пера. "Если ты доволен своим творением, значит исписался". Творец недоволен всегда, просто в разной степени. Обыватель же показывает своим творчеством - не побоюсь этого слова - то, что не хуже других, что он в силах сотворить нематериальное. Запретить ему это делать нельзя. Негодования заслуживает не то, что обыватель пишет, пытаясь показать якобы иную природу, а то, что его творчество становится образцом для публики. Публика обывательские творения ценит. Скорее всего, потому, что сама состоит из обывателей. Творчество "набоковского пошляка" незамысловато, без глубинных смыслов. На этом уровне стоят и написанное на коленках порно от рук тридцатипятилетней женщины, и очередной бестселлер на книжной полке. Разницы никакой. Средний уровень. Прочитал - посмеялся - забыл.

Не все так плохо, как кажется на первый взгляд. Одуванчик все еще желтеет в траве. Он не стремится попасть в букет к прохожему. Его задача - пить росу, умываться дождем, слушать ветер, поднимать ярко-желтую голову к голубому небу и думать: "Может, я сын солнышка? Оно же такое же желтое, как и я!" Его замечают такие же цветы, как и он: свободные, полевые, которые никогда не касалась рука прохожего. Вот вдали белеет ромашка, синеет василек, краснеет мак...

Отдельное внимание стоит уделить поэзии, точнее тому, что от нее осталось. Поражает уровень обывательских амбиций: "Я пишу, а значит, вы обязаны это читать". Интересно, он сам задумывался о том, что пишет нечитабельно? Во сне хотя бы. Раньше люди писали стихи в стол, оставляли их в тетрадочках, перечитывали в старости. Теперь же публикуют на известных всем поэтических ресурсах. Чем больше они пишут, тем все больше человеческое восприятие подводится под усредненное лекало. Я не читаю современных поэтов, особенно тех, кто публикуется в интернете. Брезгую. У меня есть проверенные временем любимцы. Их читаю с удовольствием. Не отказываюсь от них даже в интернете. Когда человек в беседе говорит, что является поэтом, я начинаю смотреть на него под другим углом. Поэзия - не профессия. Это даже не дело. Не занятие. Это ты. И всё. Боже, скольких бездарностей я наслушалась на своем пути, именно наслушалась, а не начиталась. Приходит человек с десятью книжечками, лет ему 40-50, говорит, что, мол, поэт я, книжечки покупайте, читайте, позвольте вот парочку стихов в качестве знакомства... И тут начинается триумф глупости: Обыватель читает - обыватели восхищаются. "Смотри, у него десять книг", - шепчет девушка подружке, мол, не дилетант, а настоящий писатель.

Истинный художник слова из тысячи листов может ценить одну фразу, состоящую из десяти слов. Ради этой фразы написана эта тысяча. Вспомним, как Лев Толстой относился к популярности своих "Войны и мира" и "Анны Карениной". "Люди ценят в моем творчестве совсем не то, что должны ценить! Это не главное в моем творчестве!" - восклицал он в гневе. Поэтому даже в оценке творчества гениев людям свойственно ошибаться. Что уж там говорить о литературе в целом.

Человек - это то, что вокруг него; это то, что он видит; то, что потребляет. Я боюсь читать то, что предлагает мне общество. Когда совсем сведет душу и зачешется глаз, начинаю творить. Пишу и не даю читать серьезные творения большинству. Их читают лишь ромашки, васильки и маки.

Набоков о пошлости и мещанстве (выдержки)

Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами. Истинный обыватель весь соткан из этих заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет.

Обыватель с его неизменной страстной потребностью приспособиться, приобщиться, пролезть разрывается между стремлением поступать как все и приобретает ту или иную вещь потому, что она есть у миллионов, — и страстным желанием принадлежать к избранному кругу, ассоциации, клубу.

Пошляк не увлекается и не интересуется искусством, в том числе и литературой — вся его природа искусству враждебна. Но он с жадностью поглощает всяческую информацию и отлично натренирован в чтении газет и журналов. Обыватель не отличает одного автора от другого; читает он мало и всегда с определенной целью, но может вступить в общество библиофилов и смаковать прелестные, прелестные книги: винегрет из Симоны де Бовуар, Достоевского, Сомерсета Моэма, «Доктора Живаго» и мастеров эпохи Возрождения. Его не очень интересует живопись, но престижа ради он охотно повесит в гостиной репродукции Ван Гога или Уистлера, втайне предпочитая им Нормана Рокуэлла.

У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства — пошлость. Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд. Все подлинное, честное, прекрасное не может быть пошлым.

Возможно, само слово так удачно найдено русскими оттого, что в России когда-то существовал культ простоты и хорошего вкуса. В современной России — стране моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил — перестали замечать пошлость, поскольку в Советской России развилась своя, особая разновидность пошляка, сочетающего деспотизм с поддельной культурой. В прежние времена Гоголь, Толстой, Чехов в своих поисках простоты и истины великолепно изобличали вульгарность, так же как показное глубокомыслие. Но пошляки есть всюду, в любой стране — и в Америке, и в Европе.

В этой комнате любовь...

"В этой комнате любовь..."

Чуть не крикнула сейчас "Я люблю жизнь!" на всю улицу, потому что наконец-то засела на террасе, подальше от спящих. Кроме того, здесь халявный интернет. Не знаю, чей именно, но спасибо ему большое. Для нашего провинциального городка вай-фай - редкость, а вай-фай без пароля вообще сродни чуду. Так что чудеса случаются.

Бывало, в детстве выглянешь в окно на закат, и так кричать хочется - от восторга. Зажимаешь себе рот, не зная, что таких моментов будет меньше, чем пальцев на одной руке. Но продолжаешь молчать...

Ненавижу молчание. От него всегда тупые раны.

Буду представлять, что это мой личный кабинет. На этом и порешим. Теплая пижамка цвета грейпфрута - с маминого плеча. Любимая музыка, причем та, которую скоро услышу на концерте. Обзор на улицу - все как на ладони. Очень хорошо видны лица школоты, спешащей на мотоциклах хер знает куда, но точно в сторону шоссе. Что им там делать? Вот очередной межгород поспешил, последний на сегодня. Когда жила в областном центре, в пригороде, часто видела автобусы, спешащие домой, в родной городишко. Видела и ощущала, как сжимается сердце - в точности старая книга под гнетом. Провожала автобус глазами и шептала: "Счастливого пути". А ночью рыдала в подушку. Что тут скажешь, первый курс был адовым: новая система обучения, самостоятельная жизнь на квартире, а я еще такая маленькая, без денег, без друзей, сплю на раздолбанном диване, кутаясь в покрывало, дрожу от холода, ем раз в два дня, пишу стихи и делаю уроки до трех ночи каждый день. Это стоило пройти. И я прошла. С высоты пятого курса тогдашние хлопоты кажутся такими милыми. Хочется обнять себя, первокурсницу, погладить по голове и сказать: "Не плачь, крошка. Все наладится. Грядет время, когда ты будешь улыбаться перед сном..." А в то время стихи лились ручьем, наряду со слезами. И крысы размером в полруки были не страшны. Как мы не боялись с подругой, что они могут ночью нам носы откусить? Ничего, поймали. Почти всех.

Время было переломное, а "переломы", как известно, продуктивны. Я так любила открывать форточку в одной из комнат, слушать, как звенят колокола Успенского собора, как гудят поезда, как возле роддома взрываются фейерверки. Казалась себе такой маленькой. Впрочем, мало что изменилось. Я по-прежнему обращаю внимание на художественные детали этой реальности.

Ветер дует в окно. Трясется занавеска. Или кто-то невидимый стоит в углу и дрожит от страха. Да не бойся ты. Я не страшная со всем.

Кажется, что за спиной кто-то ходит. Благо, я заметила отчима. Но шаги продолжаются. Мне же всю ночь тут сидеть, с этими шагами и с тем, кто дрожит в углу.

Со мной Земфира. Кажется, я слушаю ее уже вечность. Почему нельзя очароваться человеком на чуть-чуть? Почему надо броситься в омут с головой? Наверное, это наше страстное сердце. Странно знать, что есть то, что мы не можем контролировать.

Зажгли фонари. Я хотела уже включить светильник. Зажгли... Никто не подходил, на лесенку не вставал, не зажигал, а у меня "зажгли".

Представила себя с длинной палкой на плече. Шагаю решительно, насвистываю песенку. А в трудовой поэтично написано "Она дарит людям свет".

Ой, парень занимается бегом. На часах 22:21. Нормально. У нас хотя бы экология хорошая. Беги дальше. Я разрешаю.

Комментаторская будка какая-то, а не терраса. Мама бы  многое отдала за то, чтобы просидеть здесь всю ночь, наблюдая, кто на какой машине приехал, с кем зашел в дом, сколько минут валялся под окнами. Почва благодатная - половина населения активно заливает за воротник.

О классиках. В студенческом и провинциальном обществе нужно цитировать классиков. Среди студентов и преподавателей сойдешь за умную, потому что собственное мнение никак не ценится. В провинции так можно закончить любой спор. Никто не пойдет против всем известных гениев. Да и вряд ли найдется у них в ответ что-то подобное. И в исследовательских работах требуют этой цитации. Так противно это делать, особенно когда ты - сплошная своя точка зрения.

О Набокове. Набоков - это отдельная тема, тема необъятного масштаба. Я могу говорить о нем вечно, причем без использования каких-либо критических статей - в последний год учебы отказалась от чтения критики. Люблю его своим страстным сердцем, пусть он и насмехается надо мной, презирает Россию... Как приятно говорить о нем в настоящем времени, как будто жив. Одно "Письмо в Россию" можно читать до слепоты. Не зная его биографии, я угадала его смерть... "Каков человек, такова и смерть. Гениальные", - сказала тогда. Что для Набокова "пошлость", для меня "мещанство". Боже, где же я писала про новизну? Ах да, в заметке о литературном направлении, в котором я пишу. В моей литературе нет мещанства. И еще... WOW - это уже из лексикона товарища Пелевина. Как же часто я его вспоминаю, а ведь не фанат.

О музыке. Музыка в тексте - это мелодичность, средство связи, которое выделяют в филологическом анализе текста.

О фантазиях. "Фантазии" - насколько же это правильное слово для всего, что в голове. Я привыкла именовать это "сюжетами". Это уже привычка. Осознаю, что привычка-то плохая, но ничего с собой поделать не в силах. Лежала на кровати, вглядывалась в тень на потолке и представила, что лежу на берегу океана: ночь, луна, тихая гладь, прохладный песок и я, довольный тюленик, разгоняю теплый ветерок ластой и улыбаюсь. Представляла, не закрывая глаз. И тогда до меня дошло, что фантазии иногда реальнее реальности. Вот почему так часто одолевает грусть. Реальность слишком бледна по сравнению с фантазиями. Америку я, конечно, этим рассуждением не открыла, но добавлю: художественность божьего творения, каждой секунды, никто не отменял.

Господи, как же красиво светят мигалки машин ДПС: синий, красный, синий, красный... И как некрасиво умирают люди.

Тем временем лягушка захотела перепеть Земфиру и перепела: я услышала ее трели. И главное - не квакает, а поет, тихо так, гармонично. Пыталась найти ее в траве - тщетно.

По улице гуляет пьянь, по дороге мчатся байкеры, а в нашем доме водятся призраки... Я сижу и не дую ни в один их своих тюленьих усов. Для приличия побояться что ли?

Вечером объездная дорога, находящаяся в нескольких километрах, давала о себе знать: начинала по-родному шуметь, но только дети знали слова этой песни. «Мир все еще не спит, — шептало шоссе. – Он всю ночь будет колесить по дорогам, превращая их в живые огненные ручьи. Каждый город превращается в золотую паутину, по нитям которой спешат тысячи жизней, спешат по своим важным делам, несмотря на то что за окном ночь, что добрая часть человечества уже спит. Но миру все нипочем… Кто-то же должен колесить по дорогам и вселять жизнь в серые ленты шоссе».
Временами шум машин затихает, унесенный порывом игривого ветра. Тогда начинают петь звезды. И их тоже слышат только чистые детские души. А для взрослых это всего лишь планеты, вращающиеся по орбитам разной формы. Дети знают гораздо больше. Они умеют создавать Вселенные.

У меня нет размера. Я принимаю в себя каждого, кто этого желает. Говорят, у Вселенной нет души. Это не так. Она есть, большая, больше, чем у кого-либо. Так и должно быть. Не может Бесконечное мира существовать без души. Каждой звездной ночью ты можешь узнать это, стоит лишь взглянуть выше себя и прислушаться.

Тогда я действительно ощущала себя Вселенной. Ни с чем не сравнимое чувство, которое никогда не повторится. Звезды действительно умеют шептать. Я слышала их шепот. Слышала не одна. Главное - находиться в абсолютной тишине, лучше за городом, и внимательно-внимательно слушать.

Сейчас я перебралась в город и слушаю шоссе. Оно ничем не хуже звездного неба. И смысл жизни для меня пока сводится к поиску того, куда же спешат машины в три часа ночи...

Но пока что 23:42.

Художественный анализ рассказа Набокова "Рождество"

В рассказе Владимира Набокова «Рождество» такие категории, как пространство и время, нельзя рассматривать отдельно друг от друга. Эти два понятия тесно связаны между собой, одновременно вбирая в себя различные пласты человеческих чувств и ценностей. Рассмотрим это подробнее.

Дом с флигелем и обширное пространство вне его мы можем рассматривать как олицетворение процесса жизни, поэтому за каждым участком пространства закреплено определенное время и некая совокупность чувств и ценностей, свойственных этому времени.

Дом, в который главный герой, Слепцов, так боится заходить, представляет собой прошлое, представляющее самый темный уголок его памяти. Герой не поселяется в доме, потому что, во-первых, ему чисто психологически было бы сложно там находиться, ведь эти стены, окна, шкафы, ящики с бабочками еще помнят того, кто недавно умер, кто перед смертью упоминал все то, что находится в доме, особенно индийский кокон, казавшийся на первый взгляд мертвым. Прошлое содержит не печальные воспоминания, а, наоборот, теплые и светлые. Именно от данного диссонанса с реальностью, от сравнения этих «тепла и света» и реальной жизни, превратившейся в одно сплошное горе, герой рассказа, сильный мужчина, плачет, прижавшись мокрой щекой к пыльному столу. Еще летом он был так счастлив, наблюдая за сыном, который бегал в саду, ловил бабочек, насаживал их на булавку и прятал за стекло. Теперь жизнь кончена, как разорван тот сачок, которым сын накрывал на перилах моста живое, трепещущее крылышками существо.

Флигель ассоциируется у нас с настоящим временем. Именно в этом месте поселяется герой. С одной стороны, «там белые изразцовые печки истопить - дело легкое», но это лишь формальное объяснение поведения героя. С другой стороны, это место не дом, но находящееся рядом место. Главному герою в любом случае придется зайти в дом, окунуться в это холодное, но олицетворяющее «тепло и свет» пространство. Он садится в угол, словно пациент, ожидающий приема у доктора. Необходимо собраться с мыслями. Необходимо подготовить себя к той боли, которая ждет впереди, возможно, более сильной, чем была ранее. Именно флигель концентрирует в себе напряженное чувство ожидания боли, а также боли, уже ощутимой героем. Угол тот нежилой. В него герой садится совершенно неосознанно, потому что мыслями он далеко от этого места. Ему неважно, где он сидит, в каком из углов. Нежилой угол приютил своего убитого горем хозяина. Они чувствуют близость друг другу. Такие же одинокие, пустые и без жизни. Герой словно умирает, умирает глубоко внутри, ведь горе оказалось сильнее. Умирает для того, чтобы обратиться к прошлому, уже мертвому времени, сконцентрированному в пространстве дома. Но это лишь один угол из четырех. Флигель – это настоящая жизнь: суета, заботы, печки, лампа и воск свечи, относящий читателя к похоронам. Но здесь есть свет. Его приносит во флигель слуга Иван. Если бы не было Ивана, дом показался бы нам абсолютно пустым и безжизненным. Возможно, что именно благодаря Ивану главный герой возвращается из своего ожидания сильной боли, своих раздумий. С одной стороны, слуга знал дом прежним, когда сын героя рассказа был жив, когда Иван еще не сбривал усы. Но жизнь идет. Все меняется. Есть то, что жило в прошлом и живет в настоящем. Это слуга Иван, произносящий в рассказе всего несколько слов, но именно своими действиями – из прошлого, но настоящими – возвращает хозяина дома к жизни, тянет его из глубоких раздумий, словно зовет из того неживого угла. Он напоминает Слепцову, что завтра будет Рождество, что настоящее время – не только похороны, но и Сочельник, который так любят дети. Иван доказывает, что жизнь не закончилась, что процесс жизни линейный, что завтра будет завтра, что стоит продолжать жить.

Пространство вне дома, которое Набоков так красочно представляет обилием пейзажных зарисовок, олицетворяет собой будущую жизнь, которая начнется уже с завтрашнего дня, с Рождества. Это будущее обширно, ярко, красочно, радостно, светло, что Слепцов с чувством разочарования понимает, как на погосте далек от сына, дальше, чем «здесь, где под снегом хранились летние неисчислимые следы его быстрых сандалий». Будущее кроет в себе неизвестность, но в этой неизвестности уже не будет столько боли, сколько ее есть в доме (прошлом) и флигеле (настоящем).

Местоимение «ты» появляется у Набокова лишь в одном абзаце, в самом начале. Возможно, что таким образом автор рассказа приобщает нас к этой очень личной истории. Мы становимся на одном уровне с главным героем, с нежилым углом, его приютившим. Вспоминаем свои истории, когда были близки к тому, чтобы расплакаться на плече у незнакомца, прохожего. Теперь другой человек, недавно похоронивший сына, доверяет нам свою боль, делится ею. И мы воспринимаем весь текст, как именно его рассказ, а не рассказ автора. Мы настолько проникаемся сочувствием к чужой боли, что совершенно забываем о наличии повествователя. В описаниях движений, в отдельных деталях мы читаем гораздо больше. Объем рассказа для нас не сводится к этому малому числу страниц. Мы ощущаем всю трагичную историю в целом.

Когда Слепцов покидает дом, тем самым он стремится к будущей жизни, отрываясь от прошлого и трагически суетного настоящего. Он словно глубоко вздыхает, выбирается на волю, освобождается от того мучительного ожидания боли, которая ждет его при посещении дома. Слепцов опять начинает жить, жить не в горьких проблемах, а в простом, чистом восприятии этого чистого вокруг мира. Он перестает замыкаться на своих переживаниях и начинает осознавать, что кроме его горя есть и окружающий мир, и этот мир не трагичный, а светлый, морозный, ясный. В нем дышится легко. Уже веранда – пространство, близкое к пересечению времен, пересечению ощущения нежилого угла (смерти) и ощущению двора, моста, парка, реки (новой жизни) – встречает героя веселом скрипом половицы и «райскими  ромбами отраженья  цветных  стекол». «Он удивлялся, что еще жив, что может  чувствовать,  как  блестит  снег,  как  ноют  от  мороза передние  зубы.  Он  заметил даже, что оснеженный куст похож на застывший фонтан, и что  на  склоне  сугроба  - песьи  следы, шафранные  пятна, прожегшие наст». Безусловно, главный герой восхищается красотой окружающей природы. Встретившее его морозное утро он воспринимает как человек, не переживший до этого серьезного горя. Возможно, это будет звучать абсурдно с нашей стороны, но мы предполагаем, что вне пространства дома и флигеля герой чувствует себя счастливым. Вокруг нет горя, нет смерти. Все жаждет новой жизни. Утро – это новая жизнь. Каждый человек неосознанно стремится туда, где ему будет легко и комфортно. Ради этого он может забыть о своих обязанностях, о потери близкого человека. Так устроена жизнь. И это ощущение легкости и некой радости удивляет Слепцова. Он ненавидит себя за то, что еще жив, что чувствует эту красоту, хотя должен скорбеть о погибшем сыне. Возможно, он принуждает себя возвратиться к своему горю, но человеческая природа сильнее самого человека и его моральных обязанностей перед самим собой.

Как мы уже говорили ранее, пространство вне дома характеризуется обилием пейзажных зарисовок. Конечно, чисто с формальной точки зрения пейзаж обязан разбавить трагическое настроение как главного героя, так и читателя. Но главенствующая роль все-таки кроется в воплощении новой жизни, самой сущности жизни, ее главной мысли по поводу постигшей героя беды: «Все пройдет. Пройдет и это». Горе не перечеркивает линию жизни навсегда. Оно заставляет человека взглянуть на свою жизнь и жизнь вообще по-новому. Заставляет сделать новый глоток воздуха. «Слепцов,  в  высоких  валенках,  в полушубке с каракулевым воротником, тихо зашагал по  прямой,  единственной  расчищенной тропе  в эту слепительную глубь». Эта «слепительная глубь» и есть та новая жизнь, которая ждет его впереди. Таким образом, мы здесь видим две жизни: настоящую для героя, трагическую, и фоновую, общую, светлую.

Особо следует обратить внимание на последний абзац второй главы, в котором говорится, что герой стоит на месте обрыва парка к реке. Нет сомнения, что действительность дана здесь глазами Слепцова, а не повествователя. Когда герой прислонился к стволу, он не замыкается в себе, не вспоминает прошлого с участием любимого сына, а видит обычное течение жизни, которая была до смерти сына и будет продолжаться после. Стоит заметить, что герой рассказа не видит людей, а видит лишь результаты их деятельности: вырезанные льды, розоватые струи дыма, стук топора. В его горе, сакральную тайну, никто не вмешивается: ни на уровне детали пейзажа, ни на уровне ощущений души, а душа пропускает пейзаж через себя и тем самым познает красоту жизни. Его тайну видит лишь церковный крест. Сам Господь обязывает героя верить в дальнейшую жизнь.

Может показаться странным, но мы хотим сравнить данный рассказ с музыкальным произведением. Две первые главы являются подготовительными к главному событию – переходу героя в мир прошлого, к главной боли его переживаний. В первой главе мы знакомимся с пространством дома, флигеля, а также с самим героем, помещенным автором в неживой угол. Во второй главе герой рассказа как бы еще причастен к фону жизни, словно пытается запастись красотой человеческого бытия перед смертью, которая наступит при посещении им дома. Он еще не пережил самую высокую вершину своей беды, не увидел всей трагичности случившегося. Спокойные ноты, овеянные пеплом грусти, - в начале, искорки радости – в продолжении течения произведения. Практически тишина… Чувства настолько спокойны, что нам уже кажется, герой рассказа готов встретиться с горем лицом к лицу. Слепцов велит отпереть большой дом. Идет к комнате сына. Полы трещат, стены наполняются желтым светом от лампы. Комната – сгусток прошлого, которое ушло безвозвратно, не оставив о себе и живого признака. Хотя…

Сейчас главными для героя являются не новая жизнь, счастье, радость ощущения бытия, а горечь утраты любимого сына, от осознания  того, что ему так и не суждено узнать, по кому сын так тосковал, кого сын так жаждал увидеть.

Одновременно меняется и способ ощущения бытия героем рассказа. Он, кажется, навсегда отказывается от того мира вне дома и читает истории, которые ему нашептывают вещи в комнате: тетрадь, шкафы, сачок, бабочки. Слепцов становится настолько бессильным, что ему остается лишь слушать и плакать. В мире прошлого вещи оживают. Они творят реальность, заставляя забывать о внешнем мире, о настоящем времени. Они творят ту реальность, в которой сын еще жив, еще ловит бабочек, прикрепляет их крылья к дощечкам, произносит их латинские названия «слегка картаво, с торжеством или пренебрежением». Герой не выдерживает обрушившейся на него лавины воспоминаний. Все его действия сопровождают рыдания: то явные, то сухие, еле слышные. Трагизм нашего уже музыкального произведения с каждым словом, с каждой нотой нарастает. Кажется, что еще чуть-чуть и будет поздно, что струна души навсегда лопнет, а сердце разорвется от страданий. Но вспомним наше одинокое «хотя…»

Прошлое не оставило в себе и живого признака? Ряды сухих бабочек под стеклом. Это не совсем так. Появлению живой души предшествует появление живой души иного характера. Безусловно, это Иван, но Иван не один, а с живой, вечно зеленой, пахнущей морозом и праздником елкой, к крестообразной макушке которой приделана свеча. «Зеленая. Пускай постоит...» - мягко настаивает он. Слепцову тяжело осознавать, что сегодня Сочельник, а завтра Рождество. Переход из одного времени в другое всегда болезненный. Здесь переживание героя достигает своего пика. Елка, строчки о первой любви сына, о которой отец теперь никогда не узнает, слон, уходящий вдаль на последней странице тетради. Герой больше не может терпеть этой выворачивающей душу боли и решает покинуть жизнь. «Смерть, - тихо сказал Слепцов, как бы кончая длинное предложение». И снова тишина… Кажется, из этой мертвой пустоты не выбраться, не преодолеть этой нескончаемой лавины горечи. Но среди мертвых бабочек оживает то, что ранее казалось таким же неживым. Из кокона рождается индийский шелкопряд, огромная ночная бабочка. И словно в композиции Мориса Равеля «Волшебный сад», после продолжительного трагического начала и пика переживаний, когда кажется, что сердце разорвется от боли, последние строчки-минуты окрашены чувствами счастья, радости, волшебства, новой жизни, Рождества. Формально это конец произведения, но мы уверены, что для главного героя рождение бабочки из кокона, который так дорог был сыну, является лишь началом. Рождение бабочки стоит вне категорий прошлого, настоящего и будущего, вне фоновой и реальной жизни. Это событие играет роль чуда, поэтому мы с уверенностью можем провести параллель с Рождеством Христовым. Конечно, герой захочет жить дальше. Его тепло дало жизнь другому существу. И так не раз будет в его жизни.

Нельзя утверждать, что герой предал одни ценности ради других. Мы не можем выделить точное число главных ценностей, потому что человек сложный по своей природе и жизнь сложна. Человек многогранен изначально, и он лишь тогда человек, когда обладает всей совокупностью ценностей, где одна не может существовать без другой. Смерть и возрождение, горе и счастье, открытость миру и закрытость в своих переживаниях – все это испытал герой, и ни одна из ценностей не отброшена на второй план. Все они для него главные, потому что они ЦЕННОСТИ, а следовательно, ценны изначально. Просто рассказ заканчивается на идее возрождения, идее чуда, но за ней последуют и счастье, и радость, и смерть как наш общий приговор.

Предметом эпоса является целостность мира, в котором совершаются индивидуальные действия. В данном рассказе мы наблюдаем лишь за одним из отрезков жизни человека, о котором мы знаем только, что он отец, любящий своего сына. Жизнь каждого человека не дискретна, а целостна. Каждое событие играет в жизни человека определенную роль: большую или незначительную. Поэтому смерть сына рассматривается в рассказе в контексте прошлого, настоящего и будущего. Оно взаимодействует со всеми пластами времени и не только времени, ведь не стоит забывать о чуде.

Для достижения трагического эффекта авторы фильмов, поэзии, прозы часто связывают мотив смерти с полетом: птицы, листа, бабочки. Безусловно, этот образ кроет в себе сравнение с полетом души, стремящейся в небеса. Но образ бабочки гораздо глубже других образов, потому что это не только полет, но и чудо. Можно даже сказать, что это чудо вдвойне: рождение живой души из неживого и полет этого живого к небесам. Рождение бабочки накануне Рождества. Прочитав эти четыре слова и представив этот волшебный образ, мы совершенно забываем о смерти. Нам хочется жить, хочется отпустить это чудо туда, где теперь живет его хозяин, и тем самым от горя освободиться.