Главное противоречие

Главное противоречие, которое стоит принять — то, что, с одной стороны, наша оболочка — временное явление (дана нам в пользование; можно забить татухами по горло), а с другой, что эта жизнь — одна, абсолютно такой же не будет (поэтому надо идти навстречу приключениям, говорить всему ДА, гнать за любой движ). Противоречие потому, что часть меня (тело) — вроде как не я (не субъект, а объект), а жизнь все же моя: я не наблюдаю за ней, как за жизнью персонажа (я субъект действующий).⠀

⠀

Если выполнять первое условие и относиться к своему телу как к холсту или инструменту получения удовольствия (еда, спорт, секс), исчезнет озабоченность телесными проблемами (что-то не той формы, прыщи, внутренние недуги). Если что-то поломается, ты либо это починишь, либо примешь это как особенность инструмента (а не производственный брак — уповая на судьбу: «За что?»). Мне досталась собака с пятью лапами — бывает. Она ничем не хуже собаки с лапами четырьмя. Мне кажется, бережное отношение к телу лежит как раз здесь. Ты воспринимаешь свое тело как ТЕЛО, не как себя или часть. Ты уже не ставишь между «тело болеет» и «я болею» знак «равно». Хотя здесь главное не провалиться в полное отрицание имеющейся оболочки или ее части (ксеномелия) и всего материального. Все-таки какая-то связь, дружественная, между вами должна оставаться. Например, понимание, что от этого тела зависит благополучие личности и жизни в целом. Будучи в больном состоянии, оно вряд ли принесет вам счастье.⠀

⠀

Ваша жизнь — это отрезок времени. Отрезок — клац-клац ножницами. Времени — определенная продолжительность. Это 1,5 часа, которые выделил Главный, чтобы вы сняли то, что хотите. Не говенную российскую комедию (среднестатистическую жизнь), а приключенческий экшен, где каждые 5 минут происходит что-нибудь неожиданное. Чтобы дух захватывало. Чтобы не было времени на попкорн. Мой фильм — это полуторачасовое прозябание у окна, а на фоне звучат мои мысли и шутки, над которыми я периодически смеюсь (иногда плачу). Я сижу у окна и никуда не иду, потому что знаю, что там, за дверью может быть холодно и больно. Но я же могу зайти в кафе — там тепло. И могу принять боль, которая обязательно меня найдет — с любовью.

Без страха

Открываю рот -
громко гром гремит,
все живое и мертвое прячется,
бьется в пыль-песок
городов гранит,
и колышется юбка у платьица.

Вот родился, дали тебе тебя, а ты без понятия, что с собой делать, угловатым, тупым и вечно хотящим жрать. Подрастаешь, умишка прибавляется, начинаешь себя туда-сюда вертеть. На один бок повернешь - интересненькое что-нибудь найдешь. Мозаику какую-нибудь, древнегреческую, под толстым слоем пыли. На другой перевернешь - а там еще занятнее: золотая роспись на неизвестном языке. Обращаешься к мудрым мира сего - пишешь на "Ответы@Mail.ru", мол, что за язык такой, помогите. Истины сыпятся как из рога изобилия: "Язык идиотцев", "Не язык ли Придуршневой цивилизации?", "Кажется, я что-то подобное видела в музее Дураковых". Смотришь на эти письмена неразборчивые - завитушки сплошные, стрелы, сердца. Красиво. Вздыхаешь, идешь посуду мыть.

За семьдесят второй тарелкой (сковородку как всегда забудешь) вспоминаешь, что видел эту завитушку давным-давно, сто лет и два года назад, на платье соседки, которая пекла огромные, как буханка, пироги, с щавлем, утекавшим сквозь щели, как утекает сквозь пальцы жизнь. Только не так все просто. Просто только в сказке бывает. Щавель этот рос в лесу, который было видно из твоего окна, если высунуть голову из форточки больше обычного. Из леса всегда приходила ночь. Будто она где-то там, среди сосен, жила. В стороне той всегда был закат (независимо, зима это или лето). Туда улетали все метеоры, оставляя за собой пушистый хвост из дыма. Взяв плетеную корзинку, отправлялись с подругой в этот первобытный источник всего, в том числе и щавля. Брали с собой ножницы - ими состригали кислые листья. Когда уставали, ложились в траву и смотрели на небо. По нему средь лазури бегали (просто очень медленно) слоны и медведи - не на перегонки, а вместе.

А не то ли это сердце, что рисовала ты на асфальте, а мимо еще пробегали жители девяносто четвертого? Сердце-портрет - с носом, глазами, ртом, в шляпе (если мальчик) и с бантиком (если девочка). "Как красиво ты рисуешь", - говорил кто-то сверху мужским голосом и ты не успевала поднять голову, как автор его исчезал в небытии. Собственно, как и все мужчины в семье. Папа приходил только раз. Дал мороженое и попросил "папой" его не называть. Крохотная ручка берет мороженое - очень хочется съесть его в два укуса, но как-то неудобно. И почему-то обидно - у всех папы есть, а у тебя нет (хотя вот он, материальный, усатый, но его, извините, нет).

Если стрелу не заточить, она ничего не пронзит. На свой страх и риск тащишь с кухни нож (а после отворачиваешь задницу, чтобы били по ногам), срезаешь край кленового прутика. Пахнет свежестью. Накануне додумались надрезать у клена ветку и попробовать сок, а тот еще и сладким оказался! Натягиваешь самодельный лук (тоже из клена, клен рос во дворе, поэтому все было из него или возле него), резинка от трусов натягивается, прутик скользит по прутику, и стрела - самая острая в мире - прорывает лист еще молодого побега, который успел в огромном объеме наплодить тот самый великий Клен. Листик - зеленая бумага - рвется. Стрела жалко виснет на его краю. Жалость к растениям приходит лишь в классе пятом. Ломаешь толстую ветку ясеня и обливаешься слезами. Но кто тебе сделает удочку, как ни ты? Несуществующий папа? На что же ты будешь ловить уклейку любимой Ксюшке, трехшерстной кошке в белых носочках, если не сломаешь этот чертов ясень? Удочку не подарят так же, как не подарили велосипед! Никто ничего тебе не купит! Никогда!

Весь первый десяток страдаешь от нелюбви. Второй - от одиночества и бедности. Третий десяток начинается с ненависти, которой ты готов памятник воздвигнуть рукотворный, ведь лишь она была тебе оплотом и утешением. На середине десятка начинаешь смутно осознавать, что есть в тебе еще что-то, кроме праведного гнева (в ответ на нелюбовь к тебе). Но что? Любовь? К кому? Уж не к себе ли? Да не смешите! Неужели все эти тысячи людей на пути не любили меня неоправданно? Неужели они (а там и родители!) ошибались? И во мне действительно есть что-то достойное этой так называемой "любви"?

Открываешь себя - как ларчик. Ларчик вот просто открывался, а ты - нет. Скрип был страшный. Спряталось все живое и мертвое. Сначала пороки повылезали - побуянили, побушевали и, слава Всевышнему, растворились в эфире. А дальше показались лица с опущенными ресницами: Нежность, Радость, Забота. Заплаканные и исхудавшие. Вперед, толкаясь локтями, вылезла Артистичность со словами: "Если бы ты эту крышку, Кристина Альбертовна, не открыла, я бы ее ногой выбила. Задолбала ты нас мариновать, гражданка!" И протянула руку, добавив: "На меня всегда можешь положиться. Я спасу тебя от любого говна". И реально - спасает.

Что-то произошло, но я не знаю, что именно. За неделю до дня рождения начались кардинальные изменения в моей жизни (и голове). Словно мир повернулся лицом, заметил и, постучав указкой, попросил подойти к доске. А я, естественно, не готова (в школе, помню, не выучила параграф об Ахматовой, тогда вызвали отвечать, и я умудрялась подглядывать в учебник; теперь вот по музеям Ахматовой хожу - вину искупаю). Ничего. Оказывается, нужно было всего лишь быть собой. И это совсем не страшно. Ногой не пнут, палкой не ткнут. Ну, покритикуют (критика от незнакомцев - повод для веселья). Ну, косточки перемоют (зато чище станут). Позлословят и успокоятся. Успокоятся - они, а ты - нет. Тебе впервые за эти годы, полные печали, захочется радоваться и радовать. Жить. Копать землю, сажать цветы, нюхать их, срезать, дарить любимому человеку. Будто до этого ты не жил - спал, а когда просыпался, мечтал о смерти. Энергии не было - она вся уходила на попытки справиться со страхом. Страшно было засыпать - а вдруг приснится кошмар? Страшно было просыпаться - вставать, холодно, пихать в себя еду, куда-то это тело тащить. А тело - рыхлое, белое, ледяное, без любви рожденное и любви (физической) не видавшее. Был очень долгий путь. Когда-нибудь я о нем напишу - много и весело. А пока что - спокойной нам всем ночи.

"Слишком" для своих лет. О Художественности.

Как же было уместно написать это перед встречей со смертью.

Есть такая разновидность жизни - жизнь в стол. Жизнь зря. Когда тратишь всю себя, заранее зная, что стараешься лишь для себя самой, что твоя жизнь найдет отклик только в зеркале: ты будешь смотреть в него, попивая чаёк, не боясь слов "не смотри в зеркало, когда пьешь - все счастье пропьешь". А есть ли оно, это счастье?

Жизнь - это тяжесть. Окружающая нас реальность дана лишь для утешения: семья, просто знакомые, дом, лавка, закатное солнце. Горе (да и горе ли?) в том, что реальность перестала быть для меня утешением. Она просто бытует. Бытует в недостаточной для меня степени. Я устала от ее бесчудесности и неполноты. Мой больной мозг стал воспринимать ее не как неразрывную массу, а как ролик, причем выбирает он из нее самые незначительные куски, детали. Так хотя бы можно справиться с наплывом того, что тебя не интересует. Интересует меня (меня ли вообще?) другое - возможности этого самого мозга, точнее реализации этих возможностей. Мой мозг - самое большое утешение в моей жизни. Мозг - это не мечты, не проза, не поэзия. Это мысли. Это логика.

В мыслях я сняла собственное кино (хотя сценарий в разработке). Не скажу, что это гениальная лента, но ее вполне можно поставить в один ряд с Балабановым (Царствие ему Небесное!) и Лунгиным. Я вижу каждую деталь, каждый эпизод. Все в голове смонтированно чуть ли не идеально. Потребовалось на это ночь и утро. Утром я подумала, что мне не захочется продолжать действие, но ошибалась - сюжет сложился сам, без моего участия. Я только в нескольких местах поменяла события. Если его на самом деле снять, получится невероятная вещь. Если все же не получится, напишу по сценарию роман - книга тоже получится достойная... После таких занятий не хочется дальше жить. Почему? Потому что понимаешь, насколько мала вероятность того, что это чудо кто-то увидит, прочитает и оценит. Потому что реальность лишена художественности, чего не лишена картина, а так хочется, чтобы художественность была не в голове художника, а в самой реальности - для каждого. Потому что мне всего 22 года, никто не хочет меня слушать, видеть и вообще ЗНАТЬ. Потому что я "слишком" для своих лет.

Мои мысли реальнее окружающей реальности.
"Самые настоящие люди - те, которых никогда не было". (с) Оскар Уайльд
"Жизнь подражает Искусству", - написал в своем трактате Уайльд. Он забыл уточнить, что подражает она только в восприятии художника, что художник не хочет видеть жизнь такой, какой она нам дана, поэтому видит ее совсем иначе: она начинает приобретать Художественность благодаря мировоззрению художника. Художественность - это изыск, с которым Господь создал Жизнь и Реальность. Никто же не поспорит с утверждением, что Господь - самый главный Творец? Художественность видит не каждый, но она есть суть всего. Художественность - это идея, сродни "приращению смысла" у слова в филологическом анализе текста. В художественном тексте каждое слово - важно, важна его структура, важны все значения, коннотации и даже ассоциации. Так и в Жизни - каждая деталь, каждый человек на пути, каждое событие - важно, и важно лишь тогда, когда человек видит в этом Художественность.
"Жизнь - это Искусство, только не каждый человек это видит в силу того, что Искусство стало слишком чистым, а Жизнь стала слишком грязной". (с) Леди Абсурд

Вывод: реальность мне не нравится, но то, как справляется с ней мозг, доставляет превеликое удовольствие.

Ты мой сочинительный союз, а я твое наречие...

С тобой что-то не так ©

Почему я уже не удивляюсь, когда мама говорит, взмахнув руками: "Да тебя, наверное, за ненормальную приняли"? Я пожимаю плечами, мол, говорю всегда то, что думаю, и если это не соответствует общепринятым нормам, то уж простите, извините.

Сегодня ехала из города в город с одноклассницей. Та младше меня на два года, а уже беременная, на третьем месяце. Живут с парнем (тот - мой ровесник) в микрорайоне, снимают квартиру. Он - сварщик. Она - двадцатилетняя девка - в столовой на легкой работе. Вместе уже четыре года (я уважительно кивнула). Всю дорогу она доказывала, как хорошо быть матерью, как здорово, когда ребенок пинается в животе, только тошнит часто, нельзя краситься, есть много сладкого и хочется постоянно жрать, но с кровати встать лень. Она: "Пора уже рожать, пора... Пора. Засиделась я. А ты, замуж не собираешься?". Я с восторгом рассказываю, что у меня другие планы, что я вся в учебе и творчестве, что уже пятый курс, остались госы и диплом защитить, а дальше - дай Бог, в Москву, что я не останусь в этом захолустье. Она удивляется, мол, как это, я, видимо, не нагулялась. Я: "Я и не гуляю совсем. Дома сижу, пишу, учусь, пишу, учусь. Гулять - можно вот в Москву смотаться, а тут делать нечего". Сказала, что получаю уже год президентскую стипендию за победу в конференциях и конкурсах. И тут меня понесло, я давай осуждать беременных, которые не ухаживают за собой, что на них даже смотреть противно, что ребенок, пинающийся в животе - это страх, чужеродный элемент, что это жуть и кошмар, особенно тошнота и то, что нельзя краситься. Добавляю, что эти условности и страхи - как на свадьбе. "Мещанство - эти ваши выкупы и кто быстрее съест кусок каравая", - добавляю в конце. Хорошо хоть, что не сказала, что я приравниваю беременность к болезни. Это я сказала уже дома.

"С тобой что-то не так", - любит повторять мама. Я киваю. Я не специально.

Выключили фонари за окном. Ровно 0:20. Можно часы сверять.

Надвигается гроза. 

То, что заставляет затаить дыхание от восторга, однажды убьет нас.

Вот он, выбор

Наверняка, и вы не раз думали и говорили три заветных слова «ЖИЗНЬ. ЭТО. ДАР». Да кто их не говорил? Поди, только мертвый. Но философские размышления никто не отменял. Простите, но лишь умерший человек может говорить эту фразу – ему есть, с чем сравнивать. У нас же, из плоти и крови, этой возможности нет. Мы не знаем, что стоит за смертью. Чисто объективно: смерть – это отсутствие жизни, то есть «минус жизнь». Сравнивать с ней жизнь – это как сравнивать нашу реальность с инопланетной цивилизацией. Выдуманная цивилизация – у каждого своя. И жизнь по ту сторону смерти – своя. Таким образом, сравнивать не с чем.

Жизнь – это данность при рождении, причем очень жестокая данность. «Ну, опять», - заноет читатель. Да, опять, потому что «жестокий» в этом контексте имеет значение «безальтернативный». Безальтернативное счастье… Хм, хотелось бы. Встречали когда-нибудь? А вот безальтернативная жизнь – пожалуйста, сколько хотите. Нас рождают, не спрашивая разрешения. Бросают в реальность, как куски мяса. Мы кричим, не понимая, что происходит. Пытаемся что-то понять, учимся, но до конца жизни блуждаем в бесконечном лабиринте вещей. В этом лабиринте и погибаем, закрываем глаза, делаем последний вздох, как делали первый. Что стоило Высшим Силам дать нам не одну, а две реальности? У человека бы появилась ответственность за свою жизнь. Он бы вырос, и ему предоставили выбор, спросили бы: «Какую реальность из двух ты предпочитаешь?» Он бы решил, где ему жить. Он бы нес ответственность за свое существование. В случае неудачи он укорял бы сам себя, а не Высшие Силы.

Эта реальность слишком тяжела для человека. Он должен переводить дух, поэтому и существует такое явление, как эскапизм. Эскапизм – это вторая реальность, которую нам не дали при рождении. Но эта реальность у каждого своя. Один губит себя наркотиками, другой – играми, третий просто уходит ото всех в выдуманный мир с помощью творчества, книг, музыки. Человек слишком слаб для постоянного существования в одной реальности. В ней много людей и еще больше обязанностей. Человек ничего не знает. Ему страшно что-либо знать. А вдруг станет еще хуже?

Ему стоит понять лишь одно. Человек – это Бог. Его сердцу и разуму доступны все тайны Вселенной. Он может творить чудеса. Главное – вера. Все в этой реальности очень просто. И чудо – очень простая вещь. Открой разум и душу – и сможешь творить чудеса. Если эта реальность безальтернативна и черна, ее стоит украсить звездами. Закрывая глаза, что бы вы хотели увидеть: потолок или звездное небо? Вот он, выбор.