Посторонняя

Вчера приснилось, что «я» (т.е. моя душа) с КЕМ-ТО (во сне у меня много друзей — не как в жизни) обсуждаю роман Камю «Посторонний», причем удивляюсь, что у того человека одинаковые со мной мысли. Что-то мы про поток сознания «говорили». Очень умное. И я думаю, ну откуда это в моей башке? Не думала, не гадала, никак не ожидала... Я как бы поклонник его малой прозы (все его рассказы в высшей степени гениальны), а тут... Взялась, естественно, перечитывать (в 3-й раз). Душа моя умна не по годам, но и я, личность, не лыком шита. Не падать же лицом в грязь.

Камю пишет, что в Мерсо он видит Христа, которого мы заслуживаем. То есть полностью честного, попирающего всякое адаптивное враньё (дабы не получить по шапке). Свободного (и вот парадокс — самый свободный оказывается в тюрьме, а потом на плахе). Живущего собственной правдой. Правдой, которая не имеет ничего общего с правдой социума. Социум — это нормы, которым ты должен следовать, и адаптация, сопутствующая изменению (насильному) личности. Здесь же личность стоит столпом и не сдвигается ни на миллиметр, как это ни хотят окружающие: «Ну покайся!», «Как это ты не веришь в Бога? Все верят!», «Признай, что ты не ведал, что творил!» Но человек как раз ведал, что он делает: пошёл и убил, потому что на сознание давило солнце. Солнце приставило к его виску револьвер и сказало: «Убей». Личного аспекта — ненависть, месть — не было. Это было первое желание души, когда видишь перед собой ухмылку и нож.

Это не оправдывание аморальности. Это утверждение, что аморальность может быть выбором. Да, она разбивает сердца. И как тут — отнимает жизнь. Но она тоже присуща человеку. И человек, который смотрит двумя глазами, а не одним, видит, что аморальность и «моральность» одинаково плохи. Первая — делает больно тем, кто от тебя зависит (потому что ты действуешь по собственному зову, а не зову других). Вторая (парадокс, но все же) — основа христианства как религии, а не как учения — испытывает недостаток человечности. Первая — видит только себя. Вторая — тебя не видит (но судит).

Что в сухом остатке? Наверное, что-то среднее между моралью социума и моралью личности (иногда эта мораль — отсутствие морали). Если ты не в глухой тайге, то будь любезен — здесь — выжить. Ты можешь обрисовать основные правила, по которым надо жить, и всегда держать их в уме, чтобы знать, что за собой влечет тот или иной поступок (так выживают социопаты). Кстати, Мерсо — самый настоящий социопат (с точки зрения науки). Ему чуждо сочувствие — он спокойно смотрит на насилие и не проронил на похоронах матери ни слезинки. Уже осудили его, да? Зря.

«Судить не будем.

Нам суд — знаком.

За решеткой — люди.

А судьи — кто?»

Как известно, Камю выступал против смертной казни. И этот рассказ — очередная обличительная речь. И такое может быть, но разве за аморальность должны убивать? То есть мораль исключает человечность и становится аморальной (преступной)? Пока у нас общество, допускающее одно насилие и осуждающее другое, света в конце тоннеля не ждите.

Творцовое: на злобу дня и меня

Перечел "Преступление и наказание" и впервые всерьез усомнился в своем призвании. Раздумываю, не бросить ли все, в самом деле. Всегда считал, что творчество - это диалог. Но с кем? С нашей литературной средой, где в почете злоба и посредственность, а главный прием в критике - оскорбление? С обществом? С народом, который нас не читает, с буржуазией, которая читает одни газеты да пару модных книжек в год? Творец сегодня может быть только одиноким пророком, которого точит, грызет потребность сотворить нечто грандиозное. Творец ли я? Мне казалось, что да. Точнее, казалось, что я способен стать им. Сейчас я в этом сомневаюсь, к тому же велик соблазн отказаться от этих постоянных усилий, которые делают меня несчастным, даже когда я счастлив, от этой никчемной аскезы, от этого слепого следования какому-то неведомому зову. Занимался бы себе театром, писал бы время от времени какие-нибудь пьесы, не особенно усердствуя, и скорее всего чувствовал бы себя свободным. Зачем соваться в уважаемое, честное искусство? Да разве я способен на то, о чем мечтаю? А если не способен, к чему тогда все эти метания? Освободиться от этого и заняться разной ерундой! На это шли и более великие, чем я.

Альбер Камю

8 августа 1957

Камю напишет это за 3 года до своей кончины, в 46 лет. Впереди - присуждение 7 октября и вручение 10 декабря 1957 года - Нобелевская премия и в связи с ней речь, в которой он скажет, что "слишком крепко прикован к галере своего времени, чтобы не грести вместе с другими, даже полагая, что галера провоняла селёдкой, что на ней многовато надсмотрщиков и что, помимо всего, взят неверный курс". Полагая... Он не мог сказать резче и откровеннее, он не Сартр, ему и без того хватало пересудов. Его поздние заметки, которые не сравнить с ранними - ранние полны эмоционального максимализма и восторга от наблюдаемых пейзажей - ориентированы на отчаянье и одиночество. В них уже нет витиеватого синтаксиса и изощренных метафор, что могло бы, опять же, сроднить Камю с Сартром. В 1957 он вынужден держать себя в никчемной аскезе, ибо если не держать, можно стать совсем несчастным. Пытаясь быть до предела сдержанным в своих заметках, он опускает руки и решает написать все как есть: об отсутствии диалога, о бездарной литературной среде, о том, как он устал от несвободы и зова творить ради никого. Нельзя усомниться в гениальности творчества Камю - это общепризнанный факт. Еще один факт - не взирая на национальность и время, высокотворческие люди - единое целое, творящее и говорящее, на что общество у(то)порно молчит. Нельзя обвинять кого бы то ни было: ни писателя - в том, что можно было быть чуть менее гениальным и писать, как моя мама любит выражаться, для народа; ни общество - в том, что можно было быть чуточку умнее: разгадывали бы судоку по вечерам, и наверное, был бы толк. Писатель (имеем в виду таких личностей, как Камю - и только) и существует благодаря вечному сопротивлению между "провонявшей селедкой галерой" и его стремлением создать что-либо грандиозное, которое эту галеру, как минимум, опрокинет, и соленая вода вымоет углы, избавив их от чешуи и грязи. Иначе - спустя 57 лет не изменилось ничего. Даже странно, будто литературная ситуация век за веком топчется на месте: гаджеты сменяют друг друга, на носу очередной I-Phone размером с лопату, а буржуазия читает газеты и модные романчики. "Злоба и посредственность" - не то чтобы составляющие нынешней литературной среды, это краеугольные камни современного общества в целом. Более того, это норма, та самая "серая полоса", о которой я скажу чуть ниже. Раздела "Критика" не существует как такового - для конструктивной критики надо очень много знать, надо исключать свой эгоизм, а это не каждому под силу. Зато во всю мощь бытует раздел "Оскорбление": родители учили меня маленькую на оскорбление отвечать кулаком в челюсть, но сейчас вокруг взрослый мир, мир озлобленный и несправедливый (и кулака на всех не напасешься), поэтому каждого, кто родится, нужно сначала обучать жизни в реальном мире, и один из уроков содержал бы отменные ругательства наряду со способом "ретироваться".

"Серая полоса" - это то, что поощряется. В каждое время она разная. Например, "серой полосе" 2014-го года свойственны: "творческая жилка" (за нее принимаются, например, пирсинг или волосы едкого цвета), лишний вес (бодипозитив) или излишняя худоба (анорексия), феминизм и "едизм" ("это жру, а это не жру") (наверное, от них есть какая-то польза, но я ее не вижу), принадлежность к ЛГБТ (по крайней мере, это вызывает у общества нездоровый интерес), косплеи (лучше всего быть менее похожим - так ты умело вольешься в "серую полосу"), фанатизм (от музыкального исполнителя, сериала и проч.), обилие косметики (непримечательную внешность, как правило, надо украсить, и человек использует тонны штукатурки: чем больше, тем лучше), модное чтение (Вера Полозкова ван лав, но мы уже говорим о посредственности, а о ней будет чуть позже). Помешанность на собственном теле (и якобы здоровье/нездоровье) - если обобщить. Я не говорю, что в творческой среде посредственность везде - есть талантливые художники, которые зачастую не так популярны (если популярны вообще), как именно посредственные. Секрет такого творчества прост: посредственность легче понять, никому неинтересно ломать над талантливым мозг. Можно посмотреть на талантливо нарисованный арт, но кому вздумается вникать в текст, например, Камю? Чтобы вникнуть в текст Камю, нужно иметь хорошие мозги. Хорошие мозги сейчас не в моде. Когда-нибудь - лет эдак через 100 - будет модно иметь естественную красоту и интеллект. Умрем и подождем.

Самое интересное, что литературная пропаганда и цензура, распространенные сейчас в России, в обществе, наоборот, не имеют популярности. Русофильство ("будем любить Россиюшку!") рушится на уставшего россиянина со всех сторон (книги, радио, ТВ - все массовое), а ему не до любви - ему лишь бы день рабочий закончился и лишь бы денег на месяц хватило. В защиту моего мнения все: исторические сериалы, которые спонсируются министерством культуры, праздничные акции, даже конкурсы для молодых авторов (сценарии, эссе или просто художественная литература) крутятся вокруг темы "Надо Родину любить". Я ничего не имею против - любить Родину надо. Но где вариативность? Где вечные ценности, о которых писал тот же Пушкин? Если я не пишу рассказы о России, а о, например, человеке отчуждения, то мне не выиграть ни одного конкурса? Когда-нибудь - лет эдак через 100 - государство обратит внимание и на иные в творчестве темы. Умрем, в общем, и подождем.

Что касается общества в целом, невроз его достиг высшей точки развития. В непросвещенные головы ударило самомнение и американская демократия: каждому надо высказаться. И нет бы человек высказывался на общие темы (как например, я), так он лезет в личную жизнь соседа или вовсе незнакомого человека и поганит все что только можно. Больше всего страдают известные люди: в России велико социальное расслоение, и каждый бедняк или средний житель не уснет без того, чтобы написать популярной личности, какая она зазвездившаяся мразь. Когда-нибудь - лет эдак через 100 - люди задумаются, стоит ли оскорблять человека, который успешнее, ведь от этого никому не легче и богаче ты не станешь. Умрем, короче, и подождем.

Человеческое сознание пока не в силах вместить в себя мысль, что главный товар в этом мире - свобода. Чем ты свободнее, тем ты успешнее. Деньги тут не играют роли, разве что они могут сделать тебя более свободным. Но можно стать свободным и без денег. Свобода - это не оскорбление, не радикализм, не одержимость собственным мнением. Свобода - это гибкость, независимость от коллективного невроза и всего массового, наличие собственного мнения и одновременно объективная точка зрения по каждому вопросу, возможность взглянуть на себя, опять же, объективно и - ключевое здесь - парящее над материальным и продажным творчество. Творчество, которое будет полным отражением тебя, а не чаяний одержимого собой общества - в поисках денег и престижа. Тебя - со страхами, проблемами и желаниями. И очень логично, что ты - свободный и в свободе своей неодинокий - не понят большинством, потому что у него иные ориентиры. Поэтому Камю никогда бы творчество не бросил - творчество было над ним, оно им владело и управляло. Управлял им феномен "гениальности".

Конечно, это прописные истины. Это то, что описал Камю, только современным и простым языком, без трагедии и рефлексии. И 100 лет ждать не стоит (я шутила и не шутила одновременно), истина уже здесь. Она не забилась в угол и не рыдает наряду с процентом адекватных людей - она просто "над": стоит лишь оторвать от себя любимого взгляд и поднять его.

Леди Абсурд

Камю и Ницше

Как известно, Камю тепло относился к Ницше, поэтому у того зачастую трепетало от боли сердце, когда он попадал в место, с которым был связан покойный гений. Даже дому, в котором Ницше окончательно сошел с ума (видимо, после случая экстатического приступа сострадания к лошади; дом же по адресу Карло Альберто, 6), Камю отводит в своих заметках несколько пронзительных и горьких строк. В эссе об искусстве он рассматривает отношения Ницше и Вагнера: Ницше разочаровался в своем Боге, точнее - понял, что Бог его - обычный человек с низкими страстями. Ницше рано потерял отца и всю жизнь искал человека родного и зрелого, чтобы доверить и довериться - к этому стремился и Камю (отца тот практически не помнил). Возможно, именно это обстоятельство и сближало двух гениев, хотя Камю был о себе весьма скромного мнения. Помимо гениальности, пусть и разного масштаба, и желанию найти учителя (или Бога), их связывает и разочарование в человеческой натуре: вспомним, что Камю так и не помирился с Сартром, хотя, казалось, нет писателей роднее, что касалось взглядов. Ницше был Камю не учителем, даже не гением, а другом - по ту сторону.

Критики и психиатры, начиная с 1889 года, решили приписать личности Фридриха Ницше манию величия - приписали и забыли, дело решено. Выискивают доказательства в личной переписке после 3 января 1889 года, и конечно же, находят, потому что формально свершилась именно мания величия. Якобы за 2 года до переломного случая (с лошадью) Ницше ощущает невероятный подъем жизненных сил, и якобы подъем этот способствовал развитию болезни. И никто смотрит на "безумие" Ницще метафорически и с той позиции, которую он утверждает в последних письмах: "Я - не человек, а судьба". Так и есть: Ницше - это не человек, и нельзя судить его и мерить земными понятиями. Всю жизнь он оценивал себя адекватно: кто поспорит? Никто его не понимал (ни как личность, ни как автора - двойное горе), друзья его оставили хотя бы в силу своей - такова природа обычного человека - глупости, многие предали, но это еще раз доказывает, что Ницше думал о себе правильно: он великий философ современности и не только, перевернувший и сознание, и историю. И война, предсказанная им, началась, только чуть позже - гений опережал события. И вот заскорузлый критик потирает сальные ладони и, запустив их в письма Ницше, начинает выискивать компрометирующие высказывания и слова, выделяет их курсивом и даже рад, но, Господи, тебе ли, узколобый, судить Творца?

Как и предсказывал Ницше, все кардинально изменилось. Мир, конечно, не рухнул (рухнул тот через несколько десятков лет), просто гений вырос, ему перестало хватать больного - страдающего от недостатка сил - тела, и то ли своей волей, но скорее волей Господа гений стал Гением, душа его слилась с Мировым Духом еще на земле, а не в Раю, как предстоит всем нам. С этой позиции слова его, что он не только Господь, но и вообще каждый, не кажутся смешными и абсурдными: это истина, известная немногим. Избавившись от предрассудков и всего общественного и выполнив свою миссию, Гений обрел Божественную Свободу и стал Всем: и лошадью, к которой, кстати, мог броситься и Христос (чисто гипотетически), и Всевышним, и только что родившимся младенцем. Конечно, общество, как и реальность в целом, такого не потерпит и не примет, потому что внешне это настоящее сумасшествие, но только не с позиции Художника. Ницше знал все заранее (гении страдают как раз таки знанием, о судьбе своей - в том числе), поэтому так торопился с публикацией книги, поэтому и прерывал все имеющиеся связи. Можно было бы предположить, что гениальное сознание "затопилось" бессознательным, но не коллективные ли знания и архетипы содержатся в нем? Человек умирает, и ему становится известно и душой, и умом все, даже потаенные мысли и чувства соседа с бывшего места жительства, и сосед тогда становится Христом, поэтому все, что связано с Христом, тоже становится известно. Все и всё - Мировой Дух, который есть в Любви. Ницше "заслужил" смерть при жизни и жил этой смертью еще десять лет, и хотя бы поэтому он Господь, одинокий и для всех - но не для меня - безумный.

Л.А.

Сердце не с ножа

Жизнь, обрастая осознанностью и привычками, постепенно входит в благое и именно писательское русло. Я, конечно, не нашла пока что сил на то, чтобы разобрать записные книжки на разумные составляющие, но стала реализовывать идеи по списку и даже иногда пишу в несколько слов заметки, иначе безумная голова может забыть самое лучшее. Нещадно тренирую память и гибкость ума в целом заучиванием поэзии Мандельштама, заучиваю не просто так, использую живые эмоции, превращая каждое стихотворение в небольшой спектакль. Параллельно читаю Камю: философия не идет, но классическая проза и публицистика попадают в самое сердце. Сегодня я как раз таки познакомилась и с тем, и с другим, и ясно - Камю везде один, искренний и верный своим идеалам. Меня поражает страсть, с которой он призывает художника творить настоящее искусство, а именно то, которое не чуждо ни иллюзии, ни реальности, которое объединяет и дарует свободу как художнику, так и читателю, которое содержит бунт, согласно со всем и ни с чем не согласно. Еще давно я говорила, чем меня привлекает стиль Камю - температурой, с которой тот пишет текст; раствором идеи и пейзажа, в котором все "вещества" гармоничны по отношению к внутреннему миру лирического героя. Истинное наслаждение и не менее истинный урок. Помимо этого, катастрофически мало ем и катастрофически много сплю: еда отошла вообще на последний план, я всегда забываю о ней и предпочитаю питаться чаем и кофе; сон перестал быть спасением и превратился в вещь, которая способна оживить мое тело к утру. Раннее утро стало символом свободного творчества: кто бы мог подумать, что я буду творить не ночью - а ночь целиком и полностью теперь уходит на сон, - а утром, с музыкой и клочком заметок неразборчивым почерком. Периодически возвращаются недуги: то паническая атака, с которой я уже научилась справляться, но они же трансформируются и бывают разной силы, то лихорадка неизвестного происхождения, когда бросает из жара в холод и обратно, сознание покрывается туманом и ужасно хочется плакать, будто на твои - мокрые и сутулые - плечи ложится вся горечь страдающего в этот момент мира. Но мы говорим о новом рассказе, будто его написала не я, а сторонний автор, мы забываем о еде, сидя на кухне, и говорим, говорим, говорим, даже записываем иногда, потому что мысли приходят грандиозные. И вот я уже замечаю на своем лице улыбку, слабость исчезает, и грудь снова дышит желанием жить и творить, будто эти два глагола не то что не могут друг без друга, а вообще - значат одно. Я читаю статьи о новой духовности, основное конспектирую, натыкаюсь на будоражащую ум информацию и пишу в заметки то, что скоро выльется в очередной рассказ, долго рассматриваю новые камни, которые принесла в мои руки судьба, и восхищаюсь их цветами, которых еще не встречала в природе. Я практически сплю, но продолжаю утверждать пусть родную только мне истину и осуждать несправедливость, я пытаюсь найти у этого мира логику и нахожу на ее месте шута без головы; у меня уже не хватает сил, чтобы подумать перед сном о чем-нибудь созидательном: возможно, я вспомню прошлое, в котором была одинока и несчастна, вдали от родных, вспомню его до мельчайших подробностей и пойму, что и оно было художественным - оно резало мое юное сердце и ело его с ножа, но самое время создать новое и наполнить его если не кровью, то точно - неравнодушными буквами.