Муха села на варенье

Прошло сто лет, и меня спросили, что же писать легче — стихи или прозу. Ответила: «Стихи». Поймала недоумевающий взгляд. Боже, как же я люблю — эти взгляды. Но ответ, конечно, не ради них, не ради эпатажа — прозу писать действительно сложнее, это знает любой автор, кто «занимается сексом» с прозой вот уже... 19 лет?

И нет, ребята, я не о постах в ВК или инсте, которые пишут все кому не лень. «Пост в соцсети» — это беллетристика от слова «бе», а проза (в моем понимании) — это авторский, художественный (даже если это нон-фикшен, да даже если беллетристика от слова «бе») текст. Это текст, над которым работали и работают. Сколько раз Толстой переписывал «Войну и мир»? Бедная жена его, переписывающая эти, полные правок, страницы начисто. Да и вообще — бедная его жена (жена самодура и мизогина). И все это не потому, что «просто не нравилось». Дело в стремлении к совершенству, не к тому, которое диктуют классики, а к внутреннему, личному лекалу: попадаешь ты в себя (как минимум) или нет. А если еще и в читателя попадаешь (обычно читатель считывает авторское попадание), то вообще успех — не зря вытирал испарину, не зря не ел, не зря не спал.

О чем это я, если по-русски? Да о форме. Облечь мысли в прозаическую форму гораздо сложнее, чем в стихи. «Муха села на варенье — вот и все стихотворение» — это же шедевр! Если у тебя есть слух, чувство ритма, если ты не можешь и дня прожить без музыки, ты спокойно определишь музыкальность в той или иной строчке, да даже про муху. Кто из нас в детстве не баловался рифмами? «Любовь — морковь», «роза — мороза»? Стоит только фразу растянуть, подточить под тот или иной размер — и готово!

Но самое действенное — это, конечно, начитаться того или иного поэта, а потом бацать то под Бродского, то под Цветаеву, а когда совсем плохо, то под Полозкову. Сама так делаю периодически. Перевожу Рильке и так наполняюсь музыкой, что не могу молчать. Крышку рвет, и я — струей пара — врываюсь в пространство новым стихом, полных аллюзий на Рильке. Только вот распознают немногие, но да ладно.

Иным словом, стихотворное чутье — это музыкальное чутье. Ну, и языковое (уже в процессе подбора материала). А прозаическое чутье — сначала языковое и только потом музыкальное (у меня есть статья о музыке синтаксиса). Чтобы начать прозу, ты должен знать, с чего такого сильного начать, чтобы захватить внимание — свое и читателя. Ты должен знать — всё. Ты должен орудовать — всем. Нажимать на многие кнопки и ничего не упускать. Ты сидишь практически перед пультом в студии звукозаписи. Кнопочки светятся, и ты уже предполагаешь, для того, чтобы достичь нужного эффекта, нужно нажать одновременно 15, а у тебя только 10 пальцев.

Над формой прозы я задумалась только лет в 20. До этого писала и даже не помышляла, что над текстом надо работать, корпеть, отдавать ему силы и время. И тогда, озаренная новой истиной, я написала первый серьезный — с зявкой на художественность — текст. Крохотный, по моим сегодняшним меркам. Но его грандиозная заслуга была в том, что он был осознанный, то есть была мысль «это не писюлька, это практически новелла». И вот уже 9 лет я иду к идеалу (тому внутреннему лекалу), который разделили между собой разум и сердце. И сделала только несколько шагов.

Радужная лампа

26.10. я выползла из-под своего камня и посетила собрание литературного ЛГБТ-клуба «Радужная лампа». Фотографий не сделала, чтобы не засветить никого, а селфи выкладывать не хочется — как-никак главное здесь искусство, а не то, как я выглядела. Это отзыв о данном вечере. 

У меня был негативный опыт общения с творческими людьми. Любой другой бы, возможно, наплевал, стал искать бы плюсы, но минус все перечеркивал — питерские поэты показались (я не претендую на истинность) мне снобами, оторванными от жизни и, главное, от борьбы — за искусство, красоту и существование. Это был писательско-издательский форум, где победитель — автор форматной вещи — получал публикацию своей книги. Выиграла девушка с романом про женщин с тремя грудями (и как-то это было связано с киноиндустрией), ок.

Это была нормативная среда, не квир-пространство. То есть люди, на которых не охотились SERB, которых не хейтили за их природу, не угрожали убийством (все это было со мной). Поэтому они смотрели на солнечный лучик и слушали, чем же он внутри них отзывается. Счастливые люди. 

«Радужная лампа» — это то, что объединяет тех, кто знает, что быть собой на виду у других непросто. Поэтому, наверное, эмоции, именно эмоции, превалировали над формой, а для искусства форма не менее важна, чем содержание. Это не был литературный вечер в привычном понимании этого слова, когда чтец произносит текст, а люди слушают и интимно перетирают все, что после этого всколыхнулось. Это была исповедь. Исповедь каждого — «мне непросто, и сейчас я вам скажу, почему». Разные, странные, не от мира сего — души, решившие объединиться в этот день, чтобы избавить себя и других от чувства неправильности самого себя. Исповедь и наставление: «Держись. Я с тобой. Мы все преодолеем».

Сычужное

Я, наверное, сыч, самый сычужный из всех, но не могу я вот так жить: делиться событиями из жизни на раз-два, вытаскивать стихи из стола без скрипа, куда-то и кому-то их совать, написывать человеку, у которого тоже тяготы, по ночам, читать свое на обозрение и жаждать похвалы, подергивая бусы. Учить тому, что знаю. И вообще — заикаться, что знаю многое. Открывать рот. Говорить то, что вскочило на душе, как прыщ — сразу. Думать только о себе любимой, всегда и везде. Искать выгоду. Спрашивать, поднимая бровки: «А мне?»

Не могу. Пыталась, но чувствую враньё — самой себе. Будто предаю всех этих кошек, одинокие прогулки с лирикой в ушах и, главное, неистовое желание угла, чтобы никто — не дай бог — не. Здесь, в пыли и паутине, с молью, грызущей мой шарф, я чувствую себя в безопасности.

На углу, где бреют и стригут

Бабушка: Моя одноклассница однажды забыла слово «парикмахерская».

Я: И как выкрутилась?

Бабушка:  Сказала, «на углу, где бреют и стригут».

«Что за странная женщина...» – подумал, наверное, Павел, когда я, взмахнув на прощание кудрями, скрылась за дверью городской парикмахерской «Noir». Но он не знал, что я не привыкла так смело заявлять о собственной шевелюре, а тут она еще торчит, навязывается – другому, поэтому усиленно – вытирая со лба испарину – прятала волны за уши. Но море – не спрячешь. Они все равно вылезли, заявили – хамовато и басом: «Мы есть. Терпи!»

Я уже привыкла отвечать на вопросы о моей деятельности кротким (из полуприкрытых век): «Я писательница». И пусть моих книг не видывал свет, пусть мое имя – Леди Абсурд – красуется только на каменном ограждении Успенского собора во Владимире (а не на афишах), я продолжаю эти аффирмации: «Я писатель, писатель, писатель... Писатель я!» Уговариваю себя – и других – из последних сил. На лице Павла продолжала сиять улыбка – не дрогнуло ничего. «У меня есть клиентка одна... Она издатель», – ответил он после многозначительной паузы. «Когда-нибудь вы скажете, а вот у меня клиентка была... Писательница. – Улыбаюсь. – И нас, определенно, надо познакомить». В общем, шутила я направо и налево – надо же как-то справляться со стрессом: СЕЙЧАС МЕНЯ ОБРЕЮТ. Павел – стилист, между прочим, а не парикмахер – только похихикивал. Женщина я странноватая, но, определенно, веселая.

Что он обо мне понял? Буквально в двух словах. Что я одинокая, нелюдимая бумагомарательница, о которой никто не знает. Иным словом, сыч (сычиха? сычунья?). Люблю писать нон-фикшн (вот новость!). Слушаю малоизвестную музыку, но в плейлисте могут потолкаться Леди Гага и Бах. Когда совсем плохо – Леди Гага. Когда плохо катастрофически – Бах. Вдохновляюсь хорошими текстами, и это обычно тексты, написанные людьми, давно почившими. Люблю красивых людей (точнее – женщин) и жизнь. И вообще я – ретроград. Как и те, кто меня окружают.

Что я поняла о нем? Хороший специалист, знаток своего дела. Дотошный и старательный. Самодостаточный (хоть и не знает значения этого слова – мо'лодежь!). Любит спорт. В тренде – знает «ютуб» и медиасферу в целом. Когда работает – танцует. Открытый – от вопросов не прячется, идет навстречу, в общении прост. И самое главное – не окрашивает разговор в гендерные цвета, никаких смущенных взглядов и ужимок, общение уровня «уставшая от жизни женщина под 30 – модный стилист 780-го уровня». Замечательно.

Сама парикмахерская приятно удивила расположением – 10 пеших минут от Курской и не надо лезть во дворы, раздвигая кусты. Заворачиваешь на Покровку – и вот она. Единственное разочарование – администраторша была занята другими делами и не сказала, где у них можно хлебнуть чаю-кофе-воды. В иных салонах администраторы специально подходили к каждому и спрашивали, не надо ли чего. Тут, видимо, рассчитывали, что мы уже самостоятельные и можем, ковырнув в зубах, пробасить: «Ну, эта... Есть чё? Ну... Глотку промочить».

​Результатом я все же довольна. И не потому, что узбек, разглядев меня под огнями вывески «Макдональдса», так восхитился увиденным, что прочел мне стих про луну и, самое прекрасное в этой истории, сообщил, что рад встретить меня, такую красивую, на своем витиеватом жизненном пути. И не потому, что я ощутила себя звездой, сбежавшей со съемок. И не потому, что жевать бургер, будучи красоткой с обложки, было, скорее, весело, чем неловко. Я наконец-то не буду снимать с себя (и всего вокруг) метровые волосы – буду снимать только кошачью шерсть. Я заметила, что у меня не такой большой лоб, как мне казалось раньше. Что шея – существует. А на верхней части тела, представьте себе, лицо. То, что со ртом и глазами, а между ними затерялся носик. Советую – обреют, и обрящете.

29

Ну вот, мне 29. Не думала, что доживу до этого возраста, если честно — столько было потрясений. Но это не итоги жизни, а итоги года, так что мне есть чем себя — и, возможно, вас — порадовать.

Какое-то время назад я ушла в глубокую депрессию — это была не меланхолия, не сплин, не астения, а именно депрессия, с плохими мыслями и всеми вытекающими (опустошение, отсутствие эмоций и пр.). Причины, естественно, экзогенные. Так было плохо, что я реально стояла перед выбором: жить или не жить? Буквально держала свою жизнь в руках, раздумывая, куда ее деть: применить к чему-нибудь, «поюзать» или все-таки выбросить? Не выбросила, стала «юзать» — не пожалела. Я назвала это время «мировоззренческим кризисом» — когда старые установки мертвы, а новых еще нет. В своих старых установках я рассчитывала на других, полностью зависела от них, более того — всю себя размещала не в себе, а в других. В момент кризиса я поняла, что дальше так продолжаться не может, надо что-то делать. И стала вычленять других людей из своего самоопределения — больно, а что делать. Будто деревья из себя выкорчевываешь. В конце остались одни ямы с пустошью.

Обрастать цветами — не так просто, как кажется. Отныне на мне не будет деревьев, я сама себе дуб и клен. А вокруг будут цветы, каких свет не видывал. Те, что в Италии — повсеместно (смеюсь). Цветы эти — любовь. Любовь не к себе (хотя и она там есть), а чувство в целом. Наполненность, сила, ясность. Когда ни откуда не дует, когда так жарко, что хочется открыть окно в тридцатиградусный мороз. Метафору можно понять буквально — я на самом деле стала меньше мерзнуть.

За этот год я — через тернии плохих мыслей — пришла к собственной душе. Я думала, что там ящик Пандоры, что я не увижу ничего, кроме теней. Но это был сундук с драгоценными камнями, и пусть он был на дне Марианской впадины — я все же опустилась в самое глубокое место на планете и нашла там несметные богатства. Я поняла, что все, к чему я стремлюсь, уже есть во мне, как и в каждом — просто не в те сундуки заглядываете.

Как я пришла к собственной душе и обрела гармонию? Я давно стала замечать, что я в реальности очень отличаюсь от той, которая во сне. Во сне я рублю правду-матку, веселюсь, руками размахиваю, пляшу, целую всех и обнимаю. В реальности все было ровно наоборот — если я и была веселой, то это всегда был смех с горечью. Сейчас я хотя бы могу этот горький смех имитировать — для текста, а тогда это была та самая доска, за которую держался спасшийся после кораблекрушения юнга. «Обнимашки? Пф, для сентиментальных дураков», — думала я и грызла себя по ночам вопросами, что же со мной не так. А потом приходил сон, и в нем я кружилась в прекрасном платье, пела и танцевала. Я чувствовала, что это я, но я, погребенная заживо — когда-то. Даже не думала, что смогу к себе той приблизиться, даже цели такой не стояло — я просто сделала шаг, имея в виду то, что с каждым шагом мне будет все лучше и лучше.

Если вспомнить родимый психоанализ, то я приблизилась к «наличному Я», избавившись от зацикленности на «Я идеальном». «Наличное Я» — это все, что в тебе есть: открытое и скрытое. Мы себя никогда до конца не откроем, не познаем, но что нам мешает ощутить миры, которые прячутся за невзрачной оболочкой (но все меняется, когда посмотришь в глаза)? Творческому процессу, на который я временами решалась, постоянно сопутствовал страх. Не растеряла ли умение? Не пролежала ли на диване талант? Работают ли лингвистические связки? Смогу ли? Осилю? Я вступала в новый текст, как вступают на болотистую почву — вытягивают ногу, опускают стопу, нажимают сначала слабо, а потом сильнее, и наконец делают шаг, но все равно смотрят назад — если провалится, отпрыгну. А еще сотни глаз, мигающие со всех сторон — ожидают, когда оступишься. Сейчас все иначе — страх остался лишь словом из пяти букв.

Я не так изменилась за этот год, как за последний месяц. 8 сентября (я веду что-то вроде дневника) мне приснилось, как я танцую и кружусь в голубом платье и так мне хорошо, как не было никогда. И гуляю я по подземным ходам (сегодня опять там была и хвалила Арбенину; мне кажется, я очень мало знаю о своей душе...). И в том, сентябрьском, сне незнакомый дедушка дал мне сломанную лампу и я должна была ее нести — у нее отваливалась верхушка, но, насколько я поняла, она все равно работала. Я просто очень хорошо помню то благоговение, ту необузданную радость, дикое веселье, что поселила все это уже в сознании (взяв из бессознательного — тех самых лабиринтов) и не хочу менять его на какой-нибудь суррогат. Я уже писала, что, вернувшись путем медитации в утробу матери, я узнала суть своей души — это ребенок, который хочет веселиться. Он ждал этого воплощения очень долго, он готовился, он предвкушал. Так не будем же ему «портить малину».