Паперть

Душа кричит неслышно. Если бы она имела голос, я бы непременно и уже давно оглохла. От отсутствия любви (когда любящие тебя на самом деле любят себя в этой любви), от духоты работы (у меня нет амбиций, но трудовые будни реально стирают твою личность, обрубая самые живописные углы), от графика, когда боишься уснуть, потому что после сна предстоит, как минимум, очистить Авгиевы конюшни, внутри все затягивает гаечным ключом - ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ментальная тошнота. Бьешься во все двери, стучишь глазами в каждое лицо. Улыбаешься, в душе призывая: "Спасите меня! Забросьте на плечо, унесите в какую-нибудь глушь, где я сяду в углу и буду просто сидеть, как это должен делать человек, чтобы в голове ни крутилось ни единой проблемной мысли, ни единой мысли вообще. Сидеть, дышать, быть". О любви тут и речи не идет. Любовь - роскошь. Поцелуи и прикосновения - они в моем плане стоят на возрасте "35", ровно через десяток. Порой мне доброго взгляда достаточно. Держишься, чтобы не броситься доброму человеку на шею, а то нарушишь, не дай Бог, это добродушие. Достаточно теплой шутки. А за окном сейчас резня ливня со снегом. Я выпрашиваю свет, как нищий. Весь мой путь - это длинная-длинная паперть.

Сердце не с ножа

Жизнь, обрастая осознанностью и привычками, постепенно входит в благое и именно писательское русло. Я, конечно, не нашла пока что сил на то, чтобы разобрать записные книжки на разумные составляющие, но стала реализовывать идеи по списку и даже иногда пишу в несколько слов заметки, иначе безумная голова может забыть самое лучшее. Нещадно тренирую память и гибкость ума в целом заучиванием поэзии Мандельштама, заучиваю не просто так, использую живые эмоции, превращая каждое стихотворение в небольшой спектакль. Параллельно читаю Камю: философия не идет, но классическая проза и публицистика попадают в самое сердце. Сегодня я как раз таки познакомилась и с тем, и с другим, и ясно - Камю везде один, искренний и верный своим идеалам. Меня поражает страсть, с которой он призывает художника творить настоящее искусство, а именно то, которое не чуждо ни иллюзии, ни реальности, которое объединяет и дарует свободу как художнику, так и читателю, которое содержит бунт, согласно со всем и ни с чем не согласно. Еще давно я говорила, чем меня привлекает стиль Камю - температурой, с которой тот пишет текст; раствором идеи и пейзажа, в котором все "вещества" гармоничны по отношению к внутреннему миру лирического героя. Истинное наслаждение и не менее истинный урок. Помимо этого, катастрофически мало ем и катастрофически много сплю: еда отошла вообще на последний план, я всегда забываю о ней и предпочитаю питаться чаем и кофе; сон перестал быть спасением и превратился в вещь, которая способна оживить мое тело к утру. Раннее утро стало символом свободного творчества: кто бы мог подумать, что я буду творить не ночью - а ночь целиком и полностью теперь уходит на сон, - а утром, с музыкой и клочком заметок неразборчивым почерком. Периодически возвращаются недуги: то паническая атака, с которой я уже научилась справляться, но они же трансформируются и бывают разной силы, то лихорадка неизвестного происхождения, когда бросает из жара в холод и обратно, сознание покрывается туманом и ужасно хочется плакать, будто на твои - мокрые и сутулые - плечи ложится вся горечь страдающего в этот момент мира. Но мы говорим о новом рассказе, будто его написала не я, а сторонний автор, мы забываем о еде, сидя на кухне, и говорим, говорим, говорим, даже записываем иногда, потому что мысли приходят грандиозные. И вот я уже замечаю на своем лице улыбку, слабость исчезает, и грудь снова дышит желанием жить и творить, будто эти два глагола не то что не могут друг без друга, а вообще - значат одно. Я читаю статьи о новой духовности, основное конспектирую, натыкаюсь на будоражащую ум информацию и пишу в заметки то, что скоро выльется в очередной рассказ, долго рассматриваю новые камни, которые принесла в мои руки судьба, и восхищаюсь их цветами, которых еще не встречала в природе. Я практически сплю, но продолжаю утверждать пусть родную только мне истину и осуждать несправедливость, я пытаюсь найти у этого мира логику и нахожу на ее месте шута без головы; у меня уже не хватает сил, чтобы подумать перед сном о чем-нибудь созидательном: возможно, я вспомню прошлое, в котором была одинока и несчастна, вдали от родных, вспомню его до мельчайших подробностей и пойму, что и оно было художественным - оно резало мое юное сердце и ело его с ножа, но самое время создать новое и наполнить его если не кровью, то точно - неравнодушными буквами.

Храм

Душ - это мой храм. По сути славянских преданий, душ должен быть, наоборот, местом скопления зла: там, наверняка, живет цивилизованный и, естественно, зажравшийся банник. Банника я, конечно, не встречала, зато нос в нос сталкивалась с потрясающими идеями для рассказов, которые - успеть бы, иначе все выветрится-забудется! - удачно реализовала. Возможно, на меня гипнотически воздействует вода, ее ровный стук, прозрачные струи. С потоком уходит весь негатив и сознание открывается ноосфере. Возможно, происходит тесное знакомство с собственным телом, с душой - то есть с собой в двух основных планах. В данном уютном и закрытом от всех месте ты не носишь одежды, а значит чист; встаешь под искусственный дождь, словно причащаешься тайне воды. Сакральное и очень важное место в доме, даже без ароматных средств: если их и использовать, то по минимуму. Именно в душе ко мне пришел накануне Голос, но я уже не удивляюсь. Размышляя о ходах и персонажах матрицы, о том, что "все от чего-то зависит, и все к чему-то ведет", услышала чужую мысль, сказанную как всегда равнодушным тоном - "Принимай как должное". Пожала плечами, согласившись. Видимо, Голос не любит нытье и брюзжание - обычно появляется в моменты, когда я удивляюсь счастью или несчастью. В важные периоды жизни - по логике, в эти дни он должен болтать со мной без умолку, но, по древней привычке, тихо сама с собою я веду беседу. И сейчас.