Мещанин в искусстве: современная комедия

Чтобы быть сильным, ты должен очутиться голым в поле без единого деревца, в сорокаградусный мороз. Имя этому полю - Россия.

О "мещанстве" и "пошляках" Набоков уже все сказал до меня. Америку я в этой области не открою. Но все же хочу поговорить о матушке России, точнее о людях искусства, проживающих в ее "ласке" и "милости". Набоков тосковал по Гоголю, Толстому и Чехову, которые "великолепно изобличали вульгарность, так же как показное глубокомыслие". Пусть их творчество - это обличение, но это обличение из рук гениального литературного искусства. Как же теперь обстоят дела с литературой в России?

Здесь бы очень подошел комикс "Всё очень плохо". Общество своим стремлением к доступности и ширпотребу возвело в абсолют то, что ближе ему, то есть средний уровень. Общество перестало быть истинными "ценителями". Оно стало потреблять. Ценится то, что потребляется в больших количествах, так называемый "литературный шлак". Интернет-ресурсы завалены подобным хламом. Его пишут "от мала до велика". "От мала до велика" и читают. Имя им - легион. Даже если и бытуют в обществе якобы истинные ценители, то зачастую за их личиной скрываются как раз "набоковские пошляки", с одной стороны, пытающиеся войти в элиту, общаясь в кругах искусства, вешая на стены картины, с другой - скрытой - стороны, желающие нажраться любимой еды, лежать, рыгать и смотреть тупой сериал по кабельному. Данное поведение напоминает поведение старшеклассника, который вроде бы пытается выставить себя уникальной личностью, но который так же стремится к большинству, надеясь, что его там приласкают и заслуженно оценят.

Истинный художник слова в России - зачастую в тени. Пишет, растет и цветет, как одуванчик за строящейся многоэтажкой. Смотрит на небо, пьет росу и дождевые капли. Колышется на ветру. Смотрит на то, как мимо пробегают люди с букетами роз и лилий, которые через день завянут, забытые на подоконнике. Иногда за многоэтажкой начинают расти и розы, но это бывает редко. Так в массовую литературу, на экраны и на полки приходят истинные художники, такие, как Татьяна Толстая, Роман Сенчин, Михаил Шишкин. Их мало. И их нужно носить на руках, потому что редко истина пробивается в руки большинства. Благо, есть интернет, потому что на местных книжных полках я не вижу достойных. Поэтому я перестала ходить в книжные магазины. Пока идешь за классикой, пробегаешь глазами по полкам с высоким названием "современная литература" - и рука невольно начинает искать в сумочке зажигалку, хотя ее там никогда не было. Сжечь!

В последнее время не выходит из головы сссровская фразочка "Каждый пролетарий за свою жизнь должен написать книгу!" Смеюсь. Добились своего: пролетарий, не пролетарий, а пишет. В кого ни ткни, пишет. Если не прозу, то стихи уж точно. "Набоковский пошляк" вспомнил, что есть буквы, что можно подражать Гоголю, Толстому и Чехову. "Они смогли - и я смогу!" Нехило замахнулся, дружочек. Сидит, пишет. Уверен в том, что пишет. Стоит отметить, что истинный художник слова никогда не уверен в том, что выходит из-под пера. "Если ты доволен своим творением, значит исписался". Творец недоволен всегда, просто в разной степени. Обыватель же показывает своим творчеством - не побоюсь этого слова - то, что не хуже других, что он в силах сотворить нематериальное. Запретить ему это делать нельзя. Негодования заслуживает не то, что обыватель пишет, пытаясь показать якобы иную природу, а то, что его творчество становится образцом для публики. Публика обывательские творения ценит. Скорее всего, потому, что сама состоит из обывателей. Творчество "набоковского пошляка" незамысловато, без глубинных смыслов. На этом уровне стоят и написанное на коленках порно от рук тридцатипятилетней женщины, и очередной бестселлер на книжной полке. Разницы никакой. Средний уровень. Прочитал - посмеялся - забыл.

Не все так плохо, как кажется на первый взгляд. Одуванчик все еще желтеет в траве. Он не стремится попасть в букет к прохожему. Его задача - пить росу, умываться дождем, слушать ветер, поднимать ярко-желтую голову к голубому небу и думать: "Может, я сын солнышка? Оно же такое же желтое, как и я!" Его замечают такие же цветы, как и он: свободные, полевые, которые никогда не касалась рука прохожего. Вот вдали белеет ромашка, синеет василек, краснеет мак...

Отдельное внимание стоит уделить поэзии, точнее тому, что от нее осталось. Поражает уровень обывательских амбиций: "Я пишу, а значит, вы обязаны это читать". Интересно, он сам задумывался о том, что пишет нечитабельно? Во сне хотя бы. Раньше люди писали стихи в стол, оставляли их в тетрадочках, перечитывали в старости. Теперь же публикуют на известных всем поэтических ресурсах. Чем больше они пишут, тем все больше человеческое восприятие подводится под усредненное лекало. Я не читаю современных поэтов, особенно тех, кто публикуется в интернете. Брезгую. У меня есть проверенные временем любимцы. Их читаю с удовольствием. Не отказываюсь от них даже в интернете. Когда человек в беседе говорит, что является поэтом, я начинаю смотреть на него под другим углом. Поэзия - не профессия. Это даже не дело. Не занятие. Это ты. И всё. Боже, скольких бездарностей я наслушалась на своем пути, именно наслушалась, а не начиталась. Приходит человек с десятью книжечками, лет ему 40-50, говорит, что, мол, поэт я, книжечки покупайте, читайте, позвольте вот парочку стихов в качестве знакомства... И тут начинается триумф глупости: Обыватель читает - обыватели восхищаются. "Смотри, у него десять книг", - шепчет девушка подружке, мол, не дилетант, а настоящий писатель.

Истинный художник слова из тысячи листов может ценить одну фразу, состоящую из десяти слов. Ради этой фразы написана эта тысяча. Вспомним, как Лев Толстой относился к популярности своих "Войны и мира" и "Анны Карениной". "Люди ценят в моем творчестве совсем не то, что должны ценить! Это не главное в моем творчестве!" - восклицал он в гневе. Поэтому даже в оценке творчества гениев людям свойственно ошибаться. Что уж там говорить о литературе в целом.

Человек - это то, что вокруг него; это то, что он видит; то, что потребляет. Я боюсь читать то, что предлагает мне общество. Когда совсем сведет душу и зачешется глаз, начинаю творить. Пишу и не даю читать серьезные творения большинству. Их читают лишь ромашки, васильки и маки.

Набоков о пошлости и мещанстве (выдержки)

Мещане питаются запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами. Истинный обыватель весь соткан из этих заурядных, убогих мыслей, кроме них у него ничего нет.

Обыватель с его неизменной страстной потребностью приспособиться, приобщиться, пролезть разрывается между стремлением поступать как все и приобретает ту или иную вещь потому, что она есть у миллионов, — и страстным желанием принадлежать к избранному кругу, ассоциации, клубу.

Пошляк не увлекается и не интересуется искусством, в том числе и литературой — вся его природа искусству враждебна. Но он с жадностью поглощает всяческую информацию и отлично натренирован в чтении газет и журналов. Обыватель не отличает одного автора от другого; читает он мало и всегда с определенной целью, но может вступить в общество библиофилов и смаковать прелестные, прелестные книги: винегрет из Симоны де Бовуар, Достоевского, Сомерсета Моэма, «Доктора Живаго» и мастеров эпохи Возрождения. Его не очень интересует живопись, но престижа ради он охотно повесит в гостиной репродукции Ван Гога или Уистлера, втайне предпочитая им Нормана Рокуэлла.

У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства — пошлость. Пошлость — это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум, поддельная привлекательность. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд. Все подлинное, честное, прекрасное не может быть пошлым.

Возможно, само слово так удачно найдено русскими оттого, что в России когда-то существовал культ простоты и хорошего вкуса. В современной России — стране моральных уродов, улыбающихся рабов и тупоголовых громил — перестали замечать пошлость, поскольку в Советской России развилась своя, особая разновидность пошляка, сочетающего деспотизм с поддельной культурой. В прежние времена Гоголь, Толстой, Чехов в своих поисках простоты и истины великолепно изобличали вульгарность, так же как показное глубокомыслие. Но пошляки есть всюду, в любой стране — и в Америке, и в Европе.

Спи, борись, твори: о личном

Как часто мы говорим "Пусть сраненькое, зато мое". А я - так всегда: когда защищаю эссе, которые ни во что не ставят, когда защищаю рейтинговые самостоятельные работы, написанные без подготовки, когда смотрю на свой блог, долго, серьезно, даже прищурившись.

"Что делать, если пустота внутри каждый день делится на два?". Я наконец-то, спустя полтора года, придумала блогу нормальное название и адекватное, связанное с ним, описание. Сраненькое, зато мое. Зато без упоения цитатами великих классиков. Кстати, в последнее время произношу свои фразочки с такой торжественностью, что все спрашивают, кто же из великих ее автор. И тут следует ответ (смеюсь внутри, но улыбка скрыта под плитой покерфейса): "Я!" Потом, конечно, хохочу.

О смехе. Ученые до сих пор не разгадали тайну происхождения смеха. Во-первых, смеемся только мы, люди. Во-вторых, это реакция организма. Реакция на что-то несвойственное ситуации, на то, когда что-то не оправдывает наши ожидания. Вот эти "что-то", "где-то", "кому-то" в данной гипотезе изобилуют. Мое курсовое исследование по литературе - об иронии в поэзии, там я как раз исследую иронические приемы (их превеликое множество). Вывод у меня такой: ирония всегда строится на противоречии. К чему ж я это? Ах, стоило мне привести по другому филологическому предмету привести пример из меганаучного текста об иронии, стало у преподавателя бытовать мнение, что я в этой области чуть ли не гений. Ай, ладно. Я веду к тому, что абсурд - это тоже противоречие. От абсурда нам смешно. Кстати, в исследовании тема абсурда тоже раскрывается. В физике любое вещество, меняя свои свойство, меняется окончательно в то, во что оно менялось на протяжении всего этого времени. НО! В жизни этот закон не работает. Вам, допустим, страшно уже продолжительное время. Вы сидите, трясетесь, смотрите на себя со стороны. И тут начинаете громко хохотать. Отчего, скажите вы мне? Отчего вода, замерзая, на пике своего замерзания превращается в огонь? Смех - это реакция не только на противоречие. Это отдых, если выражаться по бытовому. Поэтому я ржу. Часто. Несмешное для всех мне часто кажется смешным.

О, как же я люблю сама с собой устраивать хохотунечки. Напишу шутку - смеюсь. Родные уже привыкли. А вот на учебе было трудновато.

Мама (весело так, кивает на комп): Переписываешься?
Я (продолжая быстро печатать): Я не общаюсь с людьми. 
Мама (уходит боком): Ясно.

Снова вспомнила эту сцену и улыбаюсь, как последний идиот. Потому что мама у меня не человек, а рассказ Зощенко на ножках.

Я же о блоге говорила... Хочу отдельно поговорить о форме. Я действительно так мыслю. Это не поток сознания (да простят меня зарубежные классики), а более осознанная вещь. Части, которые стоят рядом, обязательно связаны между собой. Главный критерий для меня, в блоге и вообще в жизни - это художественность. Поэтому меня тошнит от субъективных высказываний на истертые до дыр темы (вот о чем я срусь с журналистами нашего факультета). Мещанством пахнут их "каждый человек носит маску, но нам стоит их снять, чтобы увидеть друг друга настоящими". Блевота уже подошла к горлу... Не могу даже придумывать что-то подобное - аллергия. Мещанство - это прошлый век, старье, это амбиции на высокое, но на самом деле примитивность, это обывательство в высшей степени.
Вот почему я отказалась читать Прилепина на семинар. Это не художественный текст, как и Сорокин, кстати. Я даже без понятия, что это.

Все должно быть красиво, а все, что красиво, не может быть ложью. Поэтому я пишу тексты, от которых меня не тошнит. Да, и еще: вторая противная авторская черта - это навязывание своей идеи. Читаешь художественный текст, и в каждом предложении, в каждом, видишь эту идею. Лучше недобор, чем перебор. И снова о красоте. Все, что я делаю, стараюсь делать качественно. Раньше - да. Халтуру давала читать без зазрения совести, но теперь понимаю с профессиональной точки зрения, что старые тексты - это халтура. И меня удивляет тот факт, что люди, публикующие халтуру, считают свои тексты не халтурой. Простите, но в каждой области есть специалист. И я вижу, что ваш текст - это халтура. Почему вы требуете Нобелевскую премию по литературе? Ох, тяжелая это тема. Остановлюсь на себе, нелюбимой.

Делай хорошо, плохо всегда получится... Вот действительно. Я хочу творить гениальное, но понимаю, что для этого надо прожить еще хотя бы лет пятнадцать. Для этого надо встретить много родных душ. Надо найти тех, кто сможет оценить по достоинству. Сказать "Это гениально!" Господи, что ж я хочу от всех, раз они не такие? Это стоит понять. И вот тогда, из слез, из темноты, выглянет самооценка и спросит: "Может, тебе я нужна?" И придется кивнуть, и придется пожать ей руку, заключая долгосрочный договор.

Если честно, вообще не представляю, как можно оценивать свое творчество. Я пишу сценарий, я на волне, я упиваюсь процессом, живу с героями, ем с ними, плачу с ними, потом заканчиваю писать сценарий. Смотрю на него и понимаю, что персонажи были лучшими друзьями, которых уже не вернуть. И так тоскливо становится, до желания уйти в запой. Смотрю на сценарий и хмыкаю. Хм... Хм.. Вот как его оценивать? Ну, сценарий. Ну, написала. Ну, трагедия вроде. Ну, смешные моменты есть. И тут твои слова заканчиваются. Текст - мое дите. Как я его могу оценивать? Оно - это часть меня. Хотя вот тут я бы и поспорила... Они стоят особняком. Раньше я их защищала, а теперь бросаю на ветер. Потому что они никому не нужны. Боже, детей, да на ветер?!

Я снова пришла к тому, что все, что я пишу здесь, читаю только я сама, от скуки. Я не могу не писать. И это даже не графоманство. Я мыслю. А когда не мыслю, задыхаюсь в прямом смысле. Серьезно. Начинается приступ: не хватает воздуха. И, конечно, пока я пишу, выпадаю из реальности. От этого никуда не денешься. Плюс печатание практикую. Плюсы есть. Вот. Никогда я не писала для кого-то. Один раз - для стенгазеты, на заказ, стих про налоги. Один раз в жизни. Если бы я была уверена, что меня читают, что то, что я пишу, ценят, я бы писала гораздо больше, гораздо качественнее (надеюсь).

Я отчаянно наблюдаю за собой, за тем, как я куда-то качусь, придерживая на ветру кепку. Куда? Зачем? Но качусь с большой скоростью, в полной темноте. Кто меня встретит? Да и встретит ли? Да и нужно ли, чтобы кто-то встречал?

Я - это мысли. Мысли свои я очень ценю. За возраст себя ценю еще. И все.

И вот только не надо записи сравнивать с Розановым. Во-первых, он религиозный философ. Во-вторых, он составлял свои "Опавшие листья" из бумажек, которые выбрасывал в корзинку. В-третьих, логики там кот наплакал, хотя все очень интересно. Как же мне его жалко. Гений умер от голода. ГЕНИЙ, а не какая-то там я. Не надо нас сравнивать. Очень прошу.

"Мне 22 года, никто не хочет меня видеть, слышать и вообще знать". Можно напечатать эту фразу на листочке, а цифры сделать двигающейся полосочкой, чтобы менять от года к году.

Да что я хочу, собственно? Написать действительно гениальный текст, только как я это пойму, хрен знает. Господу что ли почитать дать? Прости, Господи.

Самооценки нет. Я не знаю, кто я есть и что я пишу. Выучила шаблонные фразы, отмахиваюсь ими, когда нужно. Поэтому кто говорит, что я высокомерна, кто говорит, что перебарщиваю с самобичеванием. Я - вообще молчу. Отмахиваюсь от тех и от других.

Пишу тексты. Вроде не тошнит. Значит, тексты - художественны.

Идеи. Спрашивали, откуда я беру идеи для текстов. Иногда это одна единственная фраза. Иногда образ перед глазами. Иногда это символ. Но никогда у меня нет общей идеи, чтобы под нее подставить текст. Есть что-то одно, а идея появляется сама. Да, зачастую мои тексты пишутся ради одной лишь фразы.

Уже утро. Что-то я совсем выпала из реальности. 

Спи, борись, твори.