Сычужное

Я, наверное, сыч, самый сычужный из всех, но не могу я вот так жить: делиться событиями из жизни на раз-два, вытаскивать стихи из стола без скрипа, куда-то и кому-то их совать, написывать человеку, у которого тоже тяготы, по ночам, читать свое на обозрение и жаждать похвалы, подергивая бусы. Учить тому, что знаю. И вообще — заикаться, что знаю многое. Открывать рот. Говорить то, что вскочило на душе, как прыщ — сразу. Думать только о себе любимой, всегда и везде. Искать выгоду. Спрашивать, поднимая бровки: «А мне?»

Не могу. Пыталась, но чувствую враньё — самой себе. Будто предаю всех этих кошек, одинокие прогулки с лирикой в ушах и, главное, неистовое желание угла, чтобы никто — не дай бог — не. Здесь, в пыли и паутине, с молью, грызущей мой шарф, я чувствую себя в безопасности.

На углу, где бреют и стригут

Бабушка: Моя одноклассница однажды забыла слово «парикмахерская».

Я: И как выкрутилась?

Бабушка:  Сказала, «на углу, где бреют и стригут».

«Что за странная женщина...» – подумал, наверное, Павел, когда я, взмахнув на прощание кудрями, скрылась за дверью городской парикмахерской «Noir». Но он не знал, что я не привыкла так смело заявлять о собственной шевелюре, а тут она еще торчит, навязывается – другому, поэтому усиленно – вытирая со лба испарину – прятала волны за уши. Но море – не спрячешь. Они все равно вылезли, заявили – хамовато и басом: «Мы есть. Терпи!»

Я уже привыкла отвечать на вопросы о моей деятельности кротким (из полуприкрытых век): «Я писательница». И пусть моих книг не видывал свет, пусть мое имя – Леди Абсурд – красуется только на каменном ограждении Успенского собора во Владимире (а не на афишах), я продолжаю эти аффирмации: «Я писатель, писатель, писатель... Писатель я!» Уговариваю себя – и других – из последних сил. На лице Павла продолжала сиять улыбка – не дрогнуло ничего. «У меня есть клиентка одна... Она издатель», – ответил он после многозначительной паузы. «Когда-нибудь вы скажете, а вот у меня клиентка была... Писательница. – Улыбаюсь. – И нас, определенно, надо познакомить». В общем, шутила я направо и налево – надо же как-то справляться со стрессом: СЕЙЧАС МЕНЯ ОБРЕЮТ. Павел – стилист, между прочим, а не парикмахер – только похихикивал. Женщина я странноватая, но, определенно, веселая.

Что он обо мне понял? Буквально в двух словах. Что я одинокая, нелюдимая бумагомарательница, о которой никто не знает. Иным словом, сыч (сычиха? сычунья?). Люблю писать нон-фикшн (вот новость!). Слушаю малоизвестную музыку, но в плейлисте могут потолкаться Леди Гага и Бах. Когда совсем плохо – Леди Гага. Когда плохо катастрофически – Бах. Вдохновляюсь хорошими текстами, и это обычно тексты, написанные людьми, давно почившими. Люблю красивых людей (точнее – женщин) и жизнь. И вообще я – ретроград. Как и те, кто меня окружают.

Что я поняла о нем? Хороший специалист, знаток своего дела. Дотошный и старательный. Самодостаточный (хоть и не знает значения этого слова – мо'лодежь!). Любит спорт. В тренде – знает «ютуб» и медиасферу в целом. Когда работает – танцует. Открытый – от вопросов не прячется, идет навстречу, в общении прост. И самое главное – не окрашивает разговор в гендерные цвета, никаких смущенных взглядов и ужимок, общение уровня «уставшая от жизни женщина под 30 – модный стилист 780-го уровня». Замечательно.

Сама парикмахерская приятно удивила расположением – 10 пеших минут от Курской и не надо лезть во дворы, раздвигая кусты. Заворачиваешь на Покровку – и вот она. Единственное разочарование – администраторша была занята другими делами и не сказала, где у них можно хлебнуть чаю-кофе-воды. В иных салонах администраторы специально подходили к каждому и спрашивали, не надо ли чего. Тут, видимо, рассчитывали, что мы уже самостоятельные и можем, ковырнув в зубах, пробасить: «Ну, эта... Есть чё? Ну... Глотку промочить».

​Результатом я все же довольна. И не потому, что узбек, разглядев меня под огнями вывески «Макдональдса», так восхитился увиденным, что прочел мне стих про луну и, самое прекрасное в этой истории, сообщил, что рад встретить меня, такую красивую, на своем витиеватом жизненном пути. И не потому, что я ощутила себя звездой, сбежавшей со съемок. И не потому, что жевать бургер, будучи красоткой с обложки, было, скорее, весело, чем неловко. Я наконец-то не буду снимать с себя (и всего вокруг) метровые волосы – буду снимать только кошачью шерсть. Я заметила, что у меня не такой большой лоб, как мне казалось раньше. Что шея – существует. А на верхней части тела, представьте себе, лицо. То, что со ртом и глазами, а между ними затерялся носик. Советую – обреют, и обрящете.

29

Ну вот, мне 29. Не думала, что доживу до этого возраста, если честно — столько было потрясений. Но это не итоги жизни, а итоги года, так что мне есть чем себя — и, возможно, вас — порадовать.

Какое-то время назад я ушла в глубокую депрессию — это была не меланхолия, не сплин, не астения, а именно депрессия, с плохими мыслями и всеми вытекающими (опустошение, отсутствие эмоций и пр.). Причины, естественно, экзогенные. Так было плохо, что я реально стояла перед выбором: жить или не жить? Буквально держала свою жизнь в руках, раздумывая, куда ее деть: применить к чему-нибудь, «поюзать» или все-таки выбросить? Не выбросила, стала «юзать» — не пожалела. Я назвала это время «мировоззренческим кризисом» — когда старые установки мертвы, а новых еще нет. В своих старых установках я рассчитывала на других, полностью зависела от них, более того — всю себя размещала не в себе, а в других. В момент кризиса я поняла, что дальше так продолжаться не может, надо что-то делать. И стала вычленять других людей из своего самоопределения — больно, а что делать. Будто деревья из себя выкорчевываешь. В конце остались одни ямы с пустошью.

Обрастать цветами — не так просто, как кажется. Отныне на мне не будет деревьев, я сама себе дуб и клен. А вокруг будут цветы, каких свет не видывал. Те, что в Италии — повсеместно (смеюсь). Цветы эти — любовь. Любовь не к себе (хотя и она там есть), а чувство в целом. Наполненность, сила, ясность. Когда ни откуда не дует, когда так жарко, что хочется открыть окно в тридцатиградусный мороз. Метафору можно понять буквально — я на самом деле стала меньше мерзнуть.

За этот год я — через тернии плохих мыслей — пришла к собственной душе. Я думала, что там ящик Пандоры, что я не увижу ничего, кроме теней. Но это был сундук с драгоценными камнями, и пусть он был на дне Марианской впадины — я все же опустилась в самое глубокое место на планете и нашла там несметные богатства. Я поняла, что все, к чему я стремлюсь, уже есть во мне, как и в каждом — просто не в те сундуки заглядываете.

Как я пришла к собственной душе и обрела гармонию? Я давно стала замечать, что я в реальности очень отличаюсь от той, которая во сне. Во сне я рублю правду-матку, веселюсь, руками размахиваю, пляшу, целую всех и обнимаю. В реальности все было ровно наоборот — если я и была веселой, то это всегда был смех с горечью. Сейчас я хотя бы могу этот горький смех имитировать — для текста, а тогда это была та самая доска, за которую держался спасшийся после кораблекрушения юнга. «Обнимашки? Пф, для сентиментальных дураков», — думала я и грызла себя по ночам вопросами, что же со мной не так. А потом приходил сон, и в нем я кружилась в прекрасном платье, пела и танцевала. Я чувствовала, что это я, но я, погребенная заживо — когда-то. Даже не думала, что смогу к себе той приблизиться, даже цели такой не стояло — я просто сделала шаг, имея в виду то, что с каждым шагом мне будет все лучше и лучше.

Если вспомнить родимый психоанализ, то я приблизилась к «наличному Я», избавившись от зацикленности на «Я идеальном». «Наличное Я» — это все, что в тебе есть: открытое и скрытое. Мы себя никогда до конца не откроем, не познаем, но что нам мешает ощутить миры, которые прячутся за невзрачной оболочкой (но все меняется, когда посмотришь в глаза)? Творческому процессу, на который я временами решалась, постоянно сопутствовал страх. Не растеряла ли умение? Не пролежала ли на диване талант? Работают ли лингвистические связки? Смогу ли? Осилю? Я вступала в новый текст, как вступают на болотистую почву — вытягивают ногу, опускают стопу, нажимают сначала слабо, а потом сильнее, и наконец делают шаг, но все равно смотрят назад — если провалится, отпрыгну. А еще сотни глаз, мигающие со всех сторон — ожидают, когда оступишься. Сейчас все иначе — страх остался лишь словом из пяти букв.

Я не так изменилась за этот год, как за последний месяц. 8 сентября (я веду что-то вроде дневника) мне приснилось, как я танцую и кружусь в голубом платье и так мне хорошо, как не было никогда. И гуляю я по подземным ходам (сегодня опять там была и хвалила Арбенину; мне кажется, я очень мало знаю о своей душе...). И в том, сентябрьском, сне незнакомый дедушка дал мне сломанную лампу и я должна была ее нести — у нее отваливалась верхушка, но, насколько я поняла, она все равно работала. Я просто очень хорошо помню то благоговение, ту необузданную радость, дикое веселье, что поселила все это уже в сознании (взяв из бессознательного — тех самых лабиринтов) и не хочу менять его на какой-нибудь суррогат. Я уже писала, что, вернувшись путем медитации в утробу матери, я узнала суть своей души — это ребенок, который хочет веселиться. Он ждал этого воплощения очень долго, он готовился, он предвкушал. Так не будем же ему «портить малину».

I just gotta get home

"I don't need your tears.

I don't want your love.

I just gotta get home".

Не знаю. Возможно, мне нужна квалифицированная помощь. Но как это осуществить, если я не воспринимаю сейчас то, что мне говорят? Не воспринимаю - то есть понимаю, могу даже кивнуть, изобразить видимость реакции, но на самом деле реакции, ответа от личности, нет. Будто люди - это всего лишь сгустки энергии в виде материи, взаимодействуя с которыми, я могу сделать себе лучше или хуже. Раньше я держалась за страх потерять благосклонность, до последнего избегала конфликта, потому что не люблю выяснение отношений, а тут мне просто безразлично, что и как. Безразлично - на себя. Не знаю, какими усилиями, но я даже приняла сегодня душ. Видимо, на автомате - тело-то помнит. Одно радует - я все еще могу плакать и я плачу. Плачу потому, что потеряла все, чем раньше жила. И сейчас у меня пустые и холодные руки.

Я смотрю на то, что меня когда-то радовало, и не чувствую ничего. Из всех чувств у меня осталась только обида на то, что все мои усилия тщетны. Досада, сожаление. Что любовь, которую я ставила на вершину пирамиды своих потребностей, оказалась инструментом этого мира, чтобы еще раз доказать, что я НЕ ГОЖУСЬ. Я так хочу жить, но я не гожусь для этой жизни (читать - "любви"). Кто-то может обратить внимание, что я поставила себя в пассивную позицию и как бы наблюдаю со стороны. Что я избавила себя от ответственности за собственную жизнь. Все наоборот: я эту ответственность как раз взяла и поняла, что могу сделать с собой все, что захочу. Не зависеть ни от семьи, ни от любви, ни от сферы, которой я посвящаю все свое время. Это как держать предмет в руке и думать, куда же его деть: выкинуть, разбить или применить для чего. Так что зря я сказала, что руки у меня пусты - в них сейчас мое физическое существование.

Мне говорят, что невозможно думать о таком и любить - одновременно. По-моему, возможно. Ведь ты же постоянно анализируешь себя и другого в отношениях - ради какого-никакого прогресса. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что все, что ты делал и делаешь, бесполезно. "Любовь - это место, где ты погибнешь вскоре", - написала я когда-то. Не девиз, конечно, но фраза всей моей жизни. Может, я здесь, чтобы научиться жить без любви. Чтобы стойко преодолевать все случаи отвержения - другими.

Не могу вспомнить их все без слез. Я не держу ни на кого зла, я всех давно простила, но этот нож, с зазубринами, все еще там, застрял между желудочками, и иногда я его трогаю и чувствую, как льется кровь. Все мои стихи (которые никто не читает) - об этом. Что я сижу на стуле и выковыриваю пули, что любимый ведет меня на смерть, как солдат - пленника, и в конце концов убивает, а кровь похожа на вишневый сок. Что у меня изранено все, что на мне уже живого места нет. Что была бы моя воля - я никогда бы не любила. Нет, любовь - это прекрасно, это двигатель всей жизни (возможно), но то, с чем она идет в пакете - расстрел в один из дней, перекрывает все ее красоты, все ее заливные луга. Наверное, это закон жизни, который я не могу пока что принять: если сегодня тебя рука погладила, значит, завтра она тебя будет бить. А если не била, то в любом случае - будь начеку.

Я трогаю вещи так, будто с ними прощаюсь. Вспомнилась сцена из "Королевы Кристины", где королева (Грета Гарбо) прощается с комнатой, потому что знает, что они - вдвоем - туда больше не вернутся, и она хочет ее запомнить такой. Посмотрите этот гениальный момент.

Как-то так

У меня ничего не случилось. Я не больна. У меня есть, что есть, и есть, что пить. В семье тоже относительный порядок - бывало и хуже в сто раз, так что можно радоваться. Коты и собаки - живы. Кот хромает, правда. Мама сказала, что его кто-то "подбил", то есть пнул, и что на коте все заживет как на собаке. Животных в нашем городе не лечат, максимум - ухаживают, в общем, предоставляют естественному отбору - вот такая жестокость, с примесью жалости. Хочется добавить "типичная русская черта", но не буду.

Но я ясно поняла, что жить лично мне незачем. Как это было тогда, несколько лет назад, на Пасху. Я еще записку написала, мол, устала бороться за собственное счастье, извините, естественный отбор не прошла, можете вычеркивать. Я, конечно, привираю - у меня тогда не было такого легкого слога. Там все было черным по-белому, главное было - попрощаться, а не мысль передать. В общем, такая я была одинокая, никто меня не понимал и понять не пытался. Еще и щенок умирал - от чумки. Я отчаянно молилась, смотря сквозь пелену слез на огонек лампады: "Пусть выживет щенок, а не я". Спрашивала Господа: "Почему он такой маленький, а уже умирает? Разве он это заслужил?" Тогда я перестала думать о своих бедах - близилась чужая, пока что не моя, смерть. Возможно, это меня и спасло (и спасло щенка). Ну, и водка, которую влили ему в горло.

Вот бывает так, что люди, стуча себя в грудь и крича: "Я больше так не могу!", бросают клич о помощи - и находят ее, слава Богу. У меня по-другому. Мне некому бросать клич. Более того, я знаю, что у людей не найдется подходящих слов - все, что они скажут, останется буквами на листе и не коснется ни ума, ни сердца. Я давно перестала принимать всерьез то, что мне говорят. Наверное, это такая защита - и от дружбы, и от вражды (на мотив "и от тюрьмы, и от сумы"). Зачем тратить силы на вотум доверия или недоверия, если можно отказать - всем?

Пытаюсь найти и словесно обозначить причину, или причины, но мое состояние сейчас настолько мертвое, что меня хватает только на барочные завитки. Я не желаю людям зла, даже стараюсь научить себя делать добро (это непросто), награды за это не требую, даже от себя, но все равно все мои попытки сделать свое бытие и бытие тех, кто рядом, чуточку лучше встречаются с искажением. Иным словом, я стараюсь ВСЕГДА недостаточно. Я уже смирилась с тем, что у меня нет друзей (и не будет). Что из-за своих народовольческих взглядов я не найду работу, которая меня полностью устроит. Что меня не принимают как творческую единицу, особенно люди из издательской - власть имущей - среды. Но я не могу смириться с болью тех, кого я люблю. Я не могу видеть, как они страдают - из-за меня. Я реально ничего для этого не делаю, наоборот, всей душой - о, но настает день и выясняется, что я в глазах близкого человека жестока, безразлична и, возможно, даже глупа. Это как читать стихи, обращенные к народу, под народа этого свист.

От эмоций не осталось и тени. Внутри пусто, будто я умерла и не заметила этого. Зато голова ясна: гипервентиляция, с которой я столкнулась пару часов назад, прочистила ее изнутри, как бармен - бокал из тонкого стекла. Все вопросительные знаки выпрямили спины и превратились в восклицательные, только вот перед ними - череда пробелов, а не слова: называющие, а значит, оправдывающие.