Близкие близкие: окружение Леонида Андреева

Текст о Леониде Андрееве написать проще всего, но я не ищу легких путей — я напишу о тех, кто его окружал, а точнее — о его второй жене Анне Ильиничне Денисевич (Карницкой), дочке Вере, двух сыновьях (Савве и Валентине) и внучке — от той самой дочки (Ирина, дочь Веры — автор книги «Далекие близкие»). Именно о них не потому, что я как-то по-другому отношусь к двум другим его сыновьям (от первой жены) — Вадиму и Даниилу, а потому, что я их писем не читала и в биографию их не углублялась. Знаю только, что Даниил Андреев — автор той самой «Розы мира» — чувствовал всю жизнь вину за смерть матери, а потом и бабушки: первая умерла от послеродовой горячки, а бабушка (мама матери) — от дифтерии (заразилась от Даниила). Мачеху Анну он не признавал и, гостивши у отца, хотел утопиться в Черной речке — от горя (отец обвинял его в смерти матери), но его вовремя заметили. Даниил, в отличие от Вадима, у отца не появлялся, и Вера о нем практически не упоминает — знает, что где-то растет ее брат по отцу, и всё. Ах да, и еще напишу о замечательной матери Андреева — по ее письмам к нему.

Мемуары Веры Андреевой («Дом на Черной речке») — одни из лучших воспоминаний, что я читала (а читала я много). Вера — удивительно тонкая душа. Память ее поразительна. Если хотите окунуться в быт писателя (если вы такой же поклонник, как я) или просто начало 20-го века, прочтите этот душевный памятник обязательно. Наверное, нужно было, чтобы на прошлое взглянула именно женщина — кроткая, жалеющая, любящая. Это вообще памятник не только семье Андреевых, но и эпохе (уходящей) в целом, памятник императорской России и беззаботному — вопреки войне и революции — детству. В записях Веры мы видим, каким был Леонид: шутником (любил всех разыгрывать), а порой таким серьезным, что становилось страшно — за него; романтиком — выдумывал истории, в которые дети верили, гулял с ними, учил видеть прекрасное. Дети стоили друг друга: Савва был всеобщим любимцем, его постоянно баловали, Тин (Валентин) был заводилой во всех проказах, а Вера старалась не отставать — бегала с мальчишками наравне. Дети жаждали внимания отца: ранним утром они мчались в соседский сад за земляникой, чтобы отец положил ягодки в крепкий, почти черный, чай, размял их ложкой и улыбнулся. Так они его любили. С матерью же были холодны. На мой взгляд, она просто не чувствовала себя матерью, как не чувствовала, например, Цветаева, пожалевшая сто раз, что родила. Чем еще занимались дети? Воровали фрукты и ягоды у соседа, ходили за грибами, прыгали по диванам, делали шалаши из снега, катались на плотах по заливу, бросали кошку с третьего этажа, — и это еще не весь список. За проказы их запирали в отдельной комнате, но и оттуда Вера плевала в кур. Несколько раз дети оказывались на грани жизни и смерти. Например, когда обнаружили мину, выброшенную на берег, и хотели ударить по ее шипам. Один удар, и она бы взорвалась, но откуда ни возьмись выбежал Леонид и начал кричать. После таких выходок детям здорово доставалось от его руки и ивового прута.

Со смертью Леонида из дома на Черной речке ушла жизнь. Анна практически перестала контактировать с детьми и ушла в себя, а потом вообще заболела. Ее увезли в Выборг, побрили налысо и оставляли привязанной на балконе в тридцатиградусный мороз. Так в то время боролись с высокой температурой. Из дневника Анны мы узнаем, как она мучилась — больше морально, чем физически. Из ее жизни ушел единственный свет — любимый Леонид. Любимый — даже несмотря на то, что он ей изменял и целовался с другими женщинами (и она об этом знала). «С людьми — тоска до боли», — пишет Анна Ильинична. А с Леонидом все было по-другому. С ним можно было говорить обо всем, и все ему было известно. Анна была женщина образованная, начитанная, поэтому неудивительно, что у нее так ни с кем особо и не сложилось. Ей нужен был друг, писала она, который поклонялся бы Леониду. «Возможно, это будет женщина», — добавляет она. Но друга не будет. Она всю жизнь будет горевать о своей потере, и даже дети ее не спасут. Позже Савва — обратившийся к вере еще в юности — будет жалеть, что его мать так и не поняла, что смерти не существует, что во главе жизни стоит радость, а не страдание. Анна хотела написать книгу воспоминаний и даже делала заметки, но так и не осуществила задуманное. Под конец жизни она совсем упала духом (так же, как и Валентин, кстати). Зато достойным летописцем семьи стала Вера, ее дочь. Единственная вернувшаяся в СССР из эмиграции (в 1960-м году).

Савва был артистом балета. Писал брату Валентину огромные — на тонкой бумаге — письма, которые потом еле-еле влезали в конверт. Это самый оптимистичный член семьи. Наверное, поэтому он мне так близок. Савва проводил свое время за танцами, которые не считал чем-то серьезным, за любованием пейзажами Буэнос-Айреса и сердечными терзаниями. От него ушла молодая жена. И многие строки посвящены вопросу: «Как же так вышло?» Но ничего, вскоре он нашел новую и стал, наверное, счастлив. Именно к Савве попадает архив матери после ее смерти. В частности, дневник Леонида, из которого он пересылает Валентину целые куски. Например, кусок о том, что их отец в тайне от матери целовался с разными барышнями, вплоть до последнего года жизни (1919-го). Очень много в словах Саввы — любви, трепета, восторга. Не знаю, встретились ли братья под конец жизни (не виделись к тому времени 28 лет), но они видели друг в друге единственную опору: «Мы с тобой одна плоть и кровь». На Веру они не ставили, не давали ей шансов кем-то стать, быть особенной, но таки она написала об их детстве, она обобщила их опыт жизни рядом с гениальным отцом.

Валентин по характеру очень похож на свою мать. В последних письмах брату он сожалеет, что так бездарно прожил эту жизнь. Мог бы сделать многое, быть счастливым, а в результате потерял здоровье и ждет очередного богатого заказа для фирмы, в которой он работал, чтобы выйти из нужды, поднять голову и наконец-то зажить в свое удовольствие. «Не судьба, а говно», — сетует Валентин, и, если бы его мать, Анна, имела такую же смелость, то заявила бы то же самое. Жизнь его была полна бытовой суеты и сожаления, что он так и не вышел из категории «сын Леонида Андреева». Так и не стал кем-то значимым. Отдельным Андреевым.

Анастасия Николаевна Андреева, мать писателя, ушла из жизни так, как уходят героические матери. После смерти сына она хотела повеситься, но ее спасли. Остальные дни она просто доживала — сын был ее смыслом жизни, она дышала им, гордилась, нарадоваться на своего Котурочку не могла. Удивительно, как у такой матери — полуграмотной, пишущей со страшными ошибками и путающей слова, над чем Леонид постоянно потешался — родился такой великий сын. Так и вспомнишь Альбера Камю, лауреата Нобелевской премии по литературе, рожденного глухой и неграмотной матерью. И если Камю не восстановился после смерти матери, то Анастасия Николаевна так и не восстановилась после смерти сына. Она вернулась в дом на Черной речке и до последних дней своих разговаривала с сыном, носила ему чай. И в один из дней ее просто не стало — тоска оказалась сильнее. 

Я не знаю, кто любил бы свою мать сильнее. Иногда, когда мне пишет мама (с такими же ошибками: «лутше», «бутерброт», «купиш»), я вспоминаю переписку Леонида с его матерью. Если человек не знает грамоты, это не значит, что человек неинтересный. Мама Леонида (как и моя мама, собственно) была удивительной персоной. Несмотря на свои орфографические и пунктуационные препоны, она продолжала слать Котурочке письма. Так она поднимала ему настроение. Пересылала ему вырезки из газет, сообщала то, что говорят о его творениях в народе, описывала свой быт, состоящий из гостей, игр, церковных праздников, молитв и суеверий. В ответ Леонид присылал ей настолько смешные тексты, что они не сразу доставались Анастасии Николаевне — письма вырывали у нее из рук и отправлялись по домашним. Письма действительно очень смешные, чего только стоит фраза «Едим мы, как воробьи, всякое говно» (они тогда с Анной путешествовали по Италии).

Примечательно, что эту книгу я не покупала. Досталась она мне, так сказать, по судьбе. Подарил ее мне человек, которого я 4 года назад страстно — и, судя по всему, невзаимно — любила. Я ему — цикл стихов, он мне — книгу. Вот такие в моей жизни бартеры.

Вдохнови меня, сука!

Хотела написать о медитации и слиянии со Вселенной (это сделать никогда не поздно), а мысли все равно свернули на музыку. Я уже говорила, что не писала бы прозу (художественную), если бы не музыка. Так меня потрясла одна песня, что я сочинила в голове клип. Его надо было как-то зафиксировать, и пришлось обратиться к прозе. Так родился мой первый СЕРЬЕЗНЫЙ рассказ. В конце маленький мальчик погиб, но у меня тогда все умирали (не могу сказать, что это был беззаботный период жизни — совру). Видимо, я сама хотела умереть, раз всех так охотно умертвляла. Благо, без насилия — персонажи умирали от разрыва сердца, одиночества, старости, болезни, несчастного случая. Сейчас в моей голове сюжеты, в которых тоже умирают, но не все, слава Богу. Некоторых спасают в момент самоубийства — предположу, что жизнь моя слегка налаживается. Но я хотела о музыке...

Лично моя Вселенная обладает хорошим чувством юмора и периодически подкидывает мне в рекомендациях песни, под которые проходил тот или иной период моей жизни. Вот так живешь ты, в ус не дуешь, «осырился», бок маслом намазываешь, как в наушниках начинает играть трек, под который шла твоя первая любовь (или уходила — вторая). И что? И всё. Плечи поджимаешь, спину сутулишь, чувствуешь, как в уголке глаза собирается предательская — черт бы ее побрал — слеза. Но это не конец, следующим треком будет непременно «Вишневый сад» Вадима Казаченко, и ты, схватившись за сердце, сползаешь по стене, потому что эту залихватскую песню, где в начале словно по бутылкам бьют, ты слушала «в гостях», где твои родители наряду с хозяевами хаты заливали за воротник (а ты еще малышка совсем). Да только вот 50% тех людей уже нет с нами — лежат все в новой части кладбища; новой потому, что на старой места нет. Говорят, что и новая часть уже переполнена. Неизвестно, где лягу я — с такими темпами.

Да что ж я о смерти всё, как будто тем больше нет. Короче, музыка — это больше, чем трынь-трынь на гитарке. Это настоящая машина времени (а вы говорите, что ее не изобрели — ИЗОБРЕЛИ). Стоит послушать джаз начала 20-го века, и вот я уже в остроносых туфельках, в шляпочке и платье с висюльками дрыгаю ножкой, а в руке длинный мундштук, из которого тянется сладковатая струйка. Какой-то парень приглашает меня на дэнсинг, но мы-то знаем, что пошла мода женщинам танцевать с женщинами...

Читала (и рыдала в три ручья!) мемуары дочери Леонида Андреева, Веры, так она там описывает случай, когда она, будучи ребенком, лежала под кроватью и слушала «Марсельезу», которую исполнял незнакомец с красивым голосом. Ничего не понимала, но заливалась слезами. Когда этот незнакомец достал ее из-под кровати и взял на руки, он спросил, почему она плачет, девочка ответила, что это очень красиво, и опять разрыдалась. Незнакомец рассмеялся. Это был Шаляпин. Лично я рыдала, слушая виолончель — училась на филфаке, и музпед, бывало, устраивал нам просветительские вечера (мы ютились в одном корпусе). А в детстве слезы текли от красивых пейзажей, особенно закатов. «Красота — это вечность, длящаяся мгновение», — пишет гениальный Камю. Так вот, музыка — не мгновение, но тоже красота (и вечность).

У меня с детства с музыкой особые, бережные отношения. В 90-е я слушала только радио, изредка телек (был сломан) и магнитофоны у зажиточных соседей. Когда мы переехали в деревню, я шла в один конец 6 километров (то есть в день 12), и коротала время тем, что пела песни на разных языках. Когда шли с мамой, пела ей. Помимо песен, я читала книги (да, прямо в пути), учила стихотворения (если надо было), сочиняла свои (записывать на ходу было не очень удобно). Как я выжила тогда, не знаю. Неудивительно, что я всякой толпе предпочитаю одиночество (и знаю следы диких животных — я даже гонялась за рысью и лосем: бедные!). Еще до переезда я стала ходить в лес и продавать ягоды на трассе, чтобы накопить на кассетный плеер. Мечта моя осуществилась — вдобавок к нему я купила несколько кассет. Именно на этом плеере я по радио впервые услышала Земфиру. Лежала в темноте и крутила колесико, так и наткнулась. Это была песня «Искала».

Кассет мне было мало, поэтому я стала записывать на чужом магнитофоне свои. Записывала на старые сборники крутые песни с радио или те, которые мне понравились на кассетах, принадлежащих не мне. Короче, пилила свои сборники. Делала к ним обложки даже. Чего только не сделаешь от дефицита! Некоторые кассеты мне дарили, и я их обменивала на те, которые жаждала. Так у меня появилась Enigma (первый и второй альбомы). Но Вселенная, как вы уже поняли, живой организм, поэтому и она мимо не проходила — так я нашла на дороге две классных кассеты: сборник 80-х и малоизвестные песни Modern Talking. Чтобы слушать, пришлось долго отряхивать их от песка. Позже знакомые принесли нам магнитофон — сказали, что заберут, но так и не забрали. Магнитофон был краденый: в 2005-м воровали чуть меньше, чем в 90-х, но все же воровали. Кассетный плеер накрылся, и сосед подарил мне CD. Начался новый геморрой: покупать чистые диски и переписывать — на чужой, опять же, технике — покупные сборники. Ах да, батарейки еще, алкалиновые — летели дуром. Телефон вмещал только 2 песни (и то в сжатом формате — я научилась сжимать песни!), и я их крутила на повторе, когда ездила во Владимир. Помню, еду в переполненном автобусе, за окном темнотища (у нас водитель всегда выключает свет в салоне — даже книжку не почитаешь), раннее утро, храп, сап, в небе Большая Медведица висит, а в ушах поют, что, мол, держись, не сцы, все будет ок (на англицком, естественно). И держалась, не сцала. Приходилось — иначе начнешь реветь, не остановишься. Так было порой тяжело.

Когда появилась техника и интернет, я купила mp3-плеер с прищепкой (очень удобно) и стала на него записывать песни. Плеер через какое-то время сломался, и я купила точно такой же на «авито», уж очень удобная у него прищепочка. Пока живет. Сейчас почти вся моя музыка — в телефоне. Я не гоняю одни и те же песни по кругу, как можно подумать. Я не мазохистка. Мне постоянно нужна «новая кровь», поэтому я либо сижу в «рекомендациях», либо мониторю новые альбомы, либо музыкальные жанры (мне кажется, я пробежалась по всем — настолько я жадная). Почти все тексты, особенно художественные, я написала под музыку. Музыка мне помогает найти нужную тональность. А еще, что самое главное, войти в транс, чтобы обеспечить демиургию. Сейчас я подсела на медитативное радио (вещающее из Португалии) — очень много там годных вещей. А когда хочется веселья, переключаюсь на «1920-е». Вдохновляет меня то, что я слушаю музыку столетней давности. Андреев умер, но еще была жива Цветаева. Непередаваемое чувство, когда ты смотришь «Девушки в униформе» и знаешь, что это любимый фильм Марины. Мне все время кажется, что я живу с НИМИ в одно время. Если верить в то, что время на самом деле не линейно и все существует здесь и сейчас, то все стает на свои места, даже безумие. Поэтому я так люблю гулять по Старому Арбату — там, невидимые и неслышимые, ходят классики русской литературы. И нет у меня — пока — дара, чтобы взглянуть сквозь время и увидеть их так же, как я вижу вас.

Я неустанно работаю над своими психологическими травмами и уже могу спокойно слушать музыку, которой раньше избегала. Например, я уезжала из Москвы (думала, навсегда) под альбом «Turn Blue» The Black Keys. Сейчас его слушаю и думаю, какая же я все-таки сильная, не умерла, справилась. А когда уехала окончательно, разрывала себе сердце — под альбом «Big TV» White Lies, особенно песню «Change» (можно сказать, это мой реквием). Некоторые треки Morandi до сих пор слушаю с затаенным дыханием (в ожидании сердечного приступа), а Hurts действительно hurts, потому что это саундтреки моей первой — «я не должна тебя любить» — любви. Любила я пострадать, ох любила, но если бы не любила, не было бы того, о чем я могла писать. Все мои тексты говорят: «Я знаю, каково тебе. Я зажгу огонь, и мы пройдем сквозь него вместе — и выйдем чистыми». Сейчас я, кстати, в поиске идеи для нового романа. Старые дописывать — как реанимировать давно почившего. Поэтому я бегаю по новым местам (текстам, песням, картинам, иногда странам) — ищу вдохновение. Возможно, надо обратиться к старым местам (и людям), но я этого пока не знаю. Не будешь же трясти человека за грудки с криком: «Вдохнови меня, сука!»

Не знаю, как это описать — душа просится КУДА-ТО. Тоскует по тому, чего не было. Это «то» — видимо, еще не написанный текст, еще не встреченные люди, еще не услышанные слова. Ну, или музыка, которая только начинает формироваться в голове у композитора. Которую я когда-нибудь услышу (и так же схвачусь за сердце).

Договор с судьбой

Вчера — не могу сказать, во сколько точно — поняла, что не могу больше ТАК жить. ТАК — это НЕ ТАК: пряча голову в песок, наблюдая, как места под солнцем уже не остается, откладывая жизнь (и счастье) на потом, которое никогда не наступает. «Договор с судьбой» — очень глупая штука: как ты ни соблюдай заповеди Божьи, как ты постное ни ешь, ни ограничивай себя во всем, ни останавливай себя на желании ответить злом на зло, обещанная — учителями, Библией или собой же — справедливость не наступает. Это не говорит о том, что с этой самой секунды надо отдаться во власть темной стороны души (и харкнуть всем обидчикам в лицо). Это говорит о неправильной мотивации. Нельзя «делать хорошее», чтобы в будущем «не получить плохого» (а после смерти — плюхнуться на подушки, пахнущие розами). По одной простой причине — определенного будущего не существует. Будущее — это квантовое поле возможностей. Это все имеющиеся в вашем представлении (как минимум) сценарии развития событий. Если сейчас взять «пункцию» настоящего и посмотреть, какое будущее соответствует этой точке — оно будет одним. А завтра будущее может полностью поменяться, потому что вам взбредет в голову уехать на ПМЖ в США (или упадет на голову сосулька, не дай Бог). Хотя основные события — ключевые для вашей личности, если хотите, души — сохранятся: например, встречи с близкими людьми, поиск своего предназначения, события, после которых последует ваша трансформация (я считаю, что за 4 года — хотя у всех по-разному — человек энергетически меняется). Как ты ни выбирай левое вместо правого, все равно попадешь туда, куда нужно. Я читала историю, как женщине приснилось, что она за границей, у незнакомцев, с пледом на плечах, сидит пьет чай из конкретной кружки. Так вот, она всячески избегала поездок — чтобы сон не сбылся. Судьба оказалась сильнее, и она спустя время все равно сидела у незнакомцев, с тем самым пледом, и пила чай из той самой кружки. Не потому, что судьба — супротивная, а потому, что, видимо, так было нужно — для этой души.

Я верю, что «всё — в человеке, всё — для человека», НО все же есть то, что довлеет над ним: личная программа, судьба, Бог, боги, Высшие Силы, кармическое предназначение, дыхание Абсолюта и иже (от названия суть не меняется). Это доказывает тот факт, что, будучи крохой, я не работала над собой, не медитировала, не стремилась к свету, но все равно избежала несколько раз смерти (и всё — чудесным образом). Задохнулась при рождении, тонула в реке, была рядом с обвалами и взрывами, имела смертельный диагноз, который давал мне 2 месяца жизни. Но либо несчастный случай отставал от меня на несколько секунд, либо спасали чужие руки, либо постаралась магия (это вообще отдельная тема). Видимо, не просто так ведунья хотела стать моей крестной матерью (и уговаривала беременную мною мать, но она не согласилась) — сказала, что я рожусь «под счастливой звездой» (сродни — «под присмотром»). Этот случай меня до сих пор радует — ко мне мало кто в жизни стремился. Или я просто привыкла к тотальному одиночеству — с детства, не знаю. Возможно, это нормально — не иметь друзей и собеседников, а у меня просто устаревшие данные.

Но вернемся к нашим баранам. Пахать на будущее — это как пахать на дядю, получая за труд только корку хлеба и воду. «Корка хлеба» в данном случае — это уверенность, что в будущем все будет хорошо (и тебя, такого замечательного, оценят). Только вот эта уверенность — иллюзия. Никто гарантий не дает. А в данный момент ты терпишь людей, которые тебе противны, ешь противную еду (но она ведь полезна!), говоришь только то, что надо (а не то, что хочешь), потому что «ну ничего, вот потерплю, а потом как все наладится!» Между тем, жизнь проходит, а счастья все меньше, а слез все больше. И ты задумываешься: «Может, я что-то неправильно делаю? Где это счастье? А справедливость где? Где чемодан с деньгами, о котором я грежу днями и ночами?»

Чтобы избавить от иллюзий, открою вам тайну: справедливости (той самой, о которой вы думаете) нет. И вроде бы можно рыдать до скончания дней (ведь — как так???), но нет, справедливость — когда получаешь столько же, сколько тратишь — все же существует. Только она никак не связана с другим людьми. Она связана исключительно с тобой любимым. Если ты будешь следить за собой, ты получишь отличное здоровье. Если будешь мыслить позитивно, уйдешь от негативных программ и начнешь реализовывать свои способности. Если будешь медитировать, забудешь, что такое страх (основа тревоги) — освободится целый шквал энергии, которую ты потратишь на добрые дела. А главное — ты перестанешь требовать что-то от других. Как я говорю, если человек мне не помогает, значит, у него нет на это ресурсов. У меня ресурсы есть, поэтому я поддержу добрым словом, переведу какую-то денежку, могу даже обнять (хотя мне это очень сложно дается), напою чаем, накормлю вкусненьким (привезу суп), куплю таблетки, сделаю целебный отвар, напишу, какой вы молодец и умница, хотя вы вроде как ничего гениального не сделали (но я же знаю, что это для вас подвиг). И это все потому, что я перестала бегать глазами по «не себе» и наконец-то посмотрела в зеркало. Там оказалась я, с багажом внутренних ресурсов. Уставшая от несчастья. Желающая все изменить.

О чем это я. О том, что нужно смотреть на три стороны: на себя (спрашивать, как в том анекдоте: говно ли я?), на других (с вектором «от меня зависят другие», а не «я завишу от других») и на то, что вас окружает (мир содержит возможности вашего развития). Но никак не в будущее, которое вилами на воде писано. Хотя я прекрасно понимаю, почему люди бегут настоящего — им оно попросту не нравится. Если у меня плохая работа, я, конечно, буду мечтать о хорошей — через 3 года (только вот сейчас потерплю немного). Если у меня плохой партнер, я надеюсь, что кто-то из нас исправится — не он, так я. Только вот кардинально меняться никто не будет. Да, можно скорректировать поведение (попросить не ругаться матом, например), но заставить не бегать налево не выйдет, вы уж меня простите. Находиться в плохом настоящем, покупая хорошее будущее — значит быть себе врагом ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Значит вставать в один ряд с теми, кто не верил в вас, в частности — с родителями, которые всю юность твердили, какая вы страшная, горбатая и ленивая. Если честно, я не представляю, что должно быть в голове у взрослого, чтобы говорить такое. Но говорят же.

Сегодня я поняла, что меня, кроме меня, никто не вылечит. Я плюнула на озноб, взяла и дошла до аптеки — купила все, что нужно. И так со всем. Никто мне не погладит белье. Никто не уберется. Никто не скажет, какая я красивая и талантливая. Никто не напишет за меня рассказ. Никто не прочтет книгу, которая поможет в самообразовании. Никто не сделает меня счастливой, если я сама не могу сделать себя счастливой. Счастье, которое может принести мне «не я», всегда добавка к тому, что я УЖЕ внутри себя создала. Наверное, это можно обобщить народной мудростью «на других надейся, а сам не плошай».

Безумная башка

Как же не хватает безумной башки 23-х лет – вот жизнь была, каждый день как последний. Но шли годы, я съела не одну собаку, нарастила мозговую массу и уже не лезу на рожон. Мне бы книжечку, чаечку, кошечку, а тогда было ТОРЖЕСТВО БЕДНОСТИ. Без денег на фест? Да! Без денег на спектакль? Да! В рваных сапогах? Да! В хостел, где одни мужики? Да-а-а! И ведь Вселенная как знала: «У этой девочки нет денюжек. А брошу-ка я ей халяву – со своей, царской, руки». И халява летела как из рога изобилия: заграничные переводы, подарки со всех концов страны и света, билеты туда, билеты сюда. Сейчас, конечно, тоже халява есть, но для этого надо мягкое, уже большое, место приподнять, подсуетиться, носом по ветру провести – так я получила билеты в 1-й ряд на творческий вечер Татьяны Толстой. Но дело даже не в халяве, не о халяве пост. А о безумной башке. Об отсутствии страха, смерти своей – в том числе. О жизни с надрывом. Все тексты тех лет надрывные, с криком «Мне плохо!» Это сейчас я заматерела, сама на такие крики отвечаю, а если и просится что-нибудь такое из груди, то рот себе зажимаю, пальцем себе грожу, ибо мне бы еще, счастливице, страдать. Это сейчас я знаю, что бессонные ночи за текстами, которые мало кто читает (хотя регулярно натыкаюсь на тех, кто спрашивает: «Вы та самая Леди Абсурд?») – это не блажь, не «попытка приткнуть себя хоть куда-нибудь», а суть, основное мое бытие. Это сейчас я уверена, что могу написать занятную книгу о чем угодно (дайте только тему), целый роман (скрипя зубами), могу методично (!) работать (!!), а тогда меня хватало только на коротенькие рассказы, которые я, помню, писала в бреду болезни (чтобы с ума не сойти от высокой температуры). Тогда счастье было только одного сорта – счастье от осознания собственного несчастья. Какая же я одинокая – прекрасно! Какая же я бедная – замечательно! Какая же я больная – великолепно! Много воды утекло, и нет рядом тех, кто был рядом. Все живы, но тогда я всех ритуально хоронила, а потом и себя заодно – есть череда стихов, где я веду вещание из могилы, стучу в крышку гроба и прочая. Теперь можно только строить из себя безумную. Делать колпак, как Тургенев, из занавески и вставать в угол – в ожидании легкости.

Ларчики

Бывают дни, когда я остро чувствую будущее и то (и тех), что меня окружает. Все становится ясным как день. События, мотивы людей, движения собственной души. Будто между мной и душой истончается (если не исчезает) препона — пелена сомнений. Сегодня один из таких дней. Были бы они почаще.⠀

⠀

Я все вспоминаю главного героя из фильма «Одинокий мужчина» (любимейший!), который говорил, что у него наступают моменты абсолютной ясности. А тут не моменты, тут целые дни — в таком режиме. Будто видишь все (и всех) насквозь. И так тебе хорошо. Открылись все ларчики — они открывались просто.⠀

⠀

Я словно вижу себя на отрезке собственной судьбы — точкой. И всю эту судьбу вижу — как череду падающих друг на друга доминошек, или связей — между событиями и людьми. Сейчас главное — не хотеть перепрыгнуть через несколько доминошек сразу. Всему свое время. Я пишу этот текст, его читаете вы, и еще одна доминошка падает — пошел процесс влияния на разум и душу (так же, как на меня повлиял упомянутый фильм — там вообще катарсис был). И так со всем. Взмах крылья бабочки реально вызывает цунами, просто не сразу. Можно потерять цепь событий (забыть ту самую бабочку), что все с успехом и делают. А если бы помнили, то смотрели бы на всех насекомых с интересом, думая: «Что оно сотворит сегодня?»