Мистер Абсурд

Пошутила в инсте Горбачевой, что я мальчик (на слова «девочка моя»). Теперь пишут в комментариях уже на моей странице: «Ты ведь мужик?» Но дело даже не в том, что я вас, "тактичных", верчу на несуществующем члене. Я редко отвечаю на то, что мне не нравится. Предпочитаю "культурно" (это я так оправдываю себя) молчать - ходить "за умную". Но обижали человека, которого я считаю безумно талантливым - Ирину. Я вынула голову из песка и написала всем, обвиняющим ее - внимание! - В ОТСУТСТВИИ ЧУВСТВА ЮМОРА, в "а-вот-чичас-не-то", даже в шизофрении, в наркомании (без шуток). Написала все, что думаю. На личности, сразу скажу, не переходила. Уж если бомблю, то на целый класс (подобных).

Раньше я отмалчивалась, потому что боялась, что "потечет говно по трубам". Что мне нахамят, а психика у меня лыком шита, неустойчивая, буду перебиваться с валерьянки на пустырник. Что меня обвинят в отсутствии культуры, а как же я это переживу? То есть я боялась, что какое-то там чревовещательное говно из Задрищенска посчитает меня плохой? Леди Абсурд, what's wrong with you?

Есть такое слово в русском языке, которое часто "мьютят". Это слово - "настопиздело". Очень сюда подходит. Это когда надоело до чертиков уже. Вот мне надоело фильтровать свою речь. Надоело затыкать себя, когда хочется сказать человеку: "Ты ведешь себя как говно!" (и доказать это). "Спасибо" огромное родителям и некоторым людям из моего окружения, то и дело цыкающим: "Ты чего ругаешься? Фу! Ты же культурная! Филолог!"

Нет, я не культурная. Я просто ссыкло. Я боюсь неодобрения. Боюсь, что меня перестанут читать полтора землекопа (спасибо им огромное!). Что люди, которых я уважаю и люблю, сморщат моську и начнут думать обо мне плохие мысли. Что меня попросту перестанут любить. А любви в моей жизни всегда очень мало. Здесь было бы уместно поныть, что семья, которых я долго считала богами, постоянно меня критиковала (и я до сих пор отбиваюсь от их нападок - способом Михаила Лабковского). Недавно одна очень хорошая девочка сказала: "Ты на многое повлияла в моей жизни. Не думай, что ты никто". Я, заточенная на критику (с рождения), впервые открыла уши, сняла шоры и задумалась, а задумавшись - прослезилась. Хочется написать, что мое сердечко разбилось, но нет, оно на самом деле склеилось.

Вернусь к Ире. Талантливый человек - это человек без кожи, как говорит Рената. Если никак не реагировать на необоснованную критику в его адрес, то зачем нам вообще любить и ценить? Какой от нас прок? Писать "лю" и "давай еще"? Талантливому человеку, который действительно что-то делает, приятно видеть качественный, позитивный, вдохновляющий (важно!) фидбэк. Помню, кто-то в очередной раз забежал в комментарии на фикбуке нужду справить, сел он, значит, сделал свое дело, как замечает его прохожий и говорит: "Ты чего здесь срешь? Сортира мало? А иди-ка ты..." Передаю не дословно, а ситуацию. Очень мне понравилось.

И немного о "культуре молчания". Точнее, "о неврозе молчания". Это целая философия (даже не психология): "Я буду молчать, потому что другого человека не исправишь. Я буду молчать, потому что не хочу уподобляться другому. Я буду молчать, потому что не хочу тратить нервы на перепалку. Я буду молчать, потому что не хочу запускать круг ненависти". Иным словом, "моя хата - с краю". Но это не отменяет того, что человек все же высказаться хочет. Просто отказывается делать это.

Если хочешь что-то сделать (послать кого-то, например) и не делаешь, задумайся: а может, у тебя проблемы? Если сравнивать срущих в комментариях и тех, кто засовывает свой гнев в одно место и культурно молчит, то первые выглядят, как минимум, здоровее. Хотят - срут. Другой вопрос, почему они срут. От недовольства своей убогой жизнью. От отсутствия самодостаточности. От того, что обстоятельства зажали в тиски: ненавистная работа, нелюбимая семья, от всех зависишь, поэтому не пошлешь. То ли дело интернет, где тебя за жопу не схватят, гаденыша такого.

Я уже писала, как высказала одному человеку свое недовольство в лицо (Я до сих пор горжусь этим, хотя все меня осуждают: "ЧЕЛОВЕКА НЕ ИСПРАВИШЬ". Обожаю!), так я огребла сполна. Но я приняла ответственность за сказанное. И огребала, охреневая - день, два, три. А как бы я узнала тогда, что человек (практически друг!) обо мне думает?

Так что я не культурная (из списка Бродского не прочла и половины), я знаю мат на "пять с плюсом", я ссыкло (но борюсь с этим), боюсь потерять любовь и уважение, желая казаться лучше, чем я есть, я не живу настоящим, я вообще жить боюсь (жизнь - штука травматичная). Я долго считала себя лучше остальных, но сейчас я просто не хочу себя ни с кем сравнивать - пожили бы мы в равных условиях и имели бы одинаковые гены, тогда да.

Как там писал Чаадаев? "Любить свою страну - это видеть ее недостатки"?

Психология торгашей Дейла Карнеги

Ни в коем случае не хочу умалять заслуги Дейла Карнеги перед обществом: как-никак через десять-пятнадцать лет исполнится столетие его - по моему скромному мнению, весьма спорной - деятельности, но с таким же успехом жил, жив и будет жить, к примеру, фашизм, так что столетие регулярных продаж еще не говорит об истинности. Американскому обществу, которое сотрясали то войны, то революции (хотя бы информационно-морально, потому что Америка страдала меньше остальных стран), требовались раскрепощение и, прежде всего, поддержка: в государстве, где мысли о деньгах сменяются мыслями о деньгах, трудно вести дела плечом к плечу - что ни человек, то потенциальный конкурент. Карнеги, следуя своим же советам, решил обратить внимание на другую сторону торговых отношений (о психологии личности он знал чуть больше, чем ничего), а именно - клиента с его желаниями. Как писал Стивен Кинг, каждый хочет быть героем, но Карнеги помыслил - даже промыслил - об этом раньше: в его трудах - лекции и книги - активно пропагандируется факт (и я нисколько не против этого факта), что индивид думает только о себе и что, следуя этой логике, все одинаковы. Взяв за основу данный постулат, молодой и амбициозный паренек решил помочь человеку, жаждущему признания, то есть каждому первому американцу. Все просто - он хотел признания сам в силу бедного существования и природной скромности. Не обращаясь к духовной стороне вопроса и развитию высоких потребностей, Карнеги книга за книгой приучал и до сих пор приучает большинство, которое часто принимает все на веру, не задумываясь над истиной и ложью и особенно тем, подойдут ли тебе знаменитые правила, жить по законам торгашей. "Если ты хочешь продать куртку, не говори, какая эта куртка хорошая и качественная, даже если это безусловная истина - это никому неинтересно. Говори, что в ней покупатель будет смотреться сногсшибательно, что она подчеркивает фигуру, подходит под цвет глаз и, главное, что ему будут все завидовать, даже если это не так. Особенно если это не так", - таково учение Карнеги в трех предложениях. Согласится ли с такой "правдой" творческая личность? Согласится ли она применить данную схему к своей творческой деятельности? Вряд ли. У художника нет никакого желания уверять мир в том, что, узрев его картины, мир этот познает суть свою и откроет все двери восприятия. Автор художественной литературы никак не жаждет при каждом удобном случае восклицать: "Прочитав мою книгу, вы вдоволь насмеетесь и наплачетесь. Эмоциональное потрясение вам обеспечено!" Скульптор не станет рекламировать свои статуи упоминанием, что они возбуждают в человеке сексуальное влечение. Таким образом, художник (в общем смысле этого слова) не превратит свое дитя в объект потребления, на что, кстати, не скупятся графоманы (иначе - почти все популярные прозаики и даже поэты) и подобные торгаши. Художнику достаточно сказать: "Это удивительная история. Я создал ее не руками, а сердцем". Возможно, меня упрекнут за наивность и идеализм, но таковым и должен быть живущий в художественной реальности и художественной реальностью.

Но успех данной психологии, которая напоминает, скорее, тактику приспособления и снижения эмоциональных и материальных потерь, понятен: человек не способен отказаться от возможности повысить самооценку за счет благоволения общества, и вряд ли он будет задумываться, что общество, которым он так дорожит с рождения, живет сомнительными идеалами и не отличается культурой и сообразительностью. Сторонники данной тактики превращаются в детей, желающих получить только высший бал и неважно, каким способом - черным или белым. Высший балл заслоняет радость познания собственного "я" с помощью общения с любимыми, созерцания природы, творчества (своего и чужого): мнение общества становится во главе пирамиды потребностей, сбрасывая ту, которая, по теории Маслоу, должна быть на этом месте - потребность в самореализации. Легче всего потакать каждому, соглашаться с предложенным, как герой новеллы Альбера Камю "Иона, или художник за работой". Нет, Иона следовал тактике Карнеги не из жажды повысить самооценку, он был безвольным, потому что верил в собственную звезду: если советуют, значит, стоит принять. Счастливым он себя почувствовал лишь тогда, когда отказался от творчества, которое постоянно хвалили и осуждали, оставив его в голове и сердце: таким образом, обособившись, Иона почувствовал родство не только с обществом, но и с природой, с жизнью, с космосом. Это не совет отвернуться от социальной стороны, это совет не ставить социальную сторону выше духовной.

"Вы можете заинтересовать человека только одним - если будете говорить то, что хочет он. Если вы будете говорить о себе: какой вы хороший и талантливый человек, даже если это не ересь, а правда, никто не посмотрит в вашу сторону", - пишет Карнеги, но что, если говорить об абстрактных вещах: таких, как любовь, творчество и счастье жизни? Неужели простые истины перестали объединять людей? Неужели человек не желает знать чужого таланта и ему нужен только свой? Заоблачное "эго" - а оно обычно бывает у посредственных личностей - мешает обратить взор на того, кто выше. Мы забыли, как восхищаться без злобы золотыми руками и гениальной головой, если они не принадлежат тебе. Мы забыли, как работать над духовным развитием, подавая руку гениям. Мы читаем книги Дейла Карнеги, которые учат нас торговаться и торговать.

Кристина Лужина

Пасторальная идиллия Бориса Екимова

Александр Солженицын характеризует особенность творчества Бориса Екимова следующим образом: «Во множестве ярких рассказов и очерков Екимов рисует мало кому знакомую обстановку нынешней сельской местности с её новым бытом, манящими возможностями и крутыми угрозами. Этот живой поток екимовских картин, раздвигая наши представления о непростой жизни сегодняшней деревни, помогает восстановить, хотя бы мысленно, единство национального тела». Мы не можем спорить с гениальным прозаиком, но небольшие уточнения все-таки дать обязаны, и образцом для наших «уточнений» послужит рассказ Екимова «Не надо плакать…», опубликованный в «Новом мире» в 2004 году.

Для начала стоит сказать, что состояние «нынешней сельской местности» не настолько мало знакомо обществу, как утверждает Александр Солженицын. Возможно, предполагаемая независимость современных умов от сельского быта была основана на советском позитивизме, но в XXI веке ситуация кардинально изменилась, и все благодаря СМИ, телевидению и «всемирной паутине». Перечисленные ресурсы пропагандируют свободу слова, зачастую это слово оказывается в устах жителя деревни. Поэтому мы не можем так яро утверждать, что в современном обществе до сих пор существует «война города и деревни». Это совсем не так. Первое десятилетие XXI века показало, что приобщение к деревенской жизни становится мейнстримом, то есть прочно занимает свою нишу среди других ячеек массовой культуры.

Если деревня считается «новой», то есть не советской, то и быт, соответственно, у нее должен быть новым, адаптированным под современную жизнь, но по сути таким не является. Быт остался советским. Когда мы читаем «Не надо плакать…», разве мы забываем, что это СССР? Конечно, нет. Лишь изредка черты современной жизни, как, например, упоминание Путина, заставляют нас снова перенести действие рассказа во времена, близкие нам. Разве мы не ставим этот рассказ в один ряд с рассказами Василия Шукшина, со «скрупулезной анатомией русской жизни шестидесятых»? Неужели такие колоритные персонажи, как Надя, Володя Арчаков, Мишка Абрек не могут сосуществовать рядом с персонажами Шукшина? Да они словно из одной деревни! Разве не вспоминаем мы «убогую, обильную, забитую, всесильную матушку Русь» Николая Некрасова? «Некрасова, как поэта, я уважаю за его горячее сочувствие к страданиям простого человека, за честное слово, которое он всегда готов замолвить за бедняка и угнетенного», — писал Дмитрий Писарев. Не можем ли мы сказать о Борисе Екимова то же самое? Мы просто обязаны это сделать. Рассказы Екимова прочно входят в литературную традицию, обращенную к мотивам убогой, но смиренной деревенской Руси. Русская деревня никогда не имела «манящих возможностей», но «крутые угрозы» существовали всегда, и «угнетенный бедняк» с ними, как мог, боролся.

В чем же заключаются эти «угрозы»? Прежде всего, это отношение власти к деревне. Советское государство кануло в Лету, а вслед за государством канули и колхозы. Сельская жизнь встала на путь деградации, и до сих пор, даже в эту минуту, она медленно, шаг за шагом, исчезает: зарастает бурьяном, пожилые жители умирают, люди среднего возраста перебиваются с каши на топор, или просто становятся алкоголиками, а молодое население если и появляется в деревне, то по вынужденным причинам. Именно об этом рассказ Екимова «Не надо плакать…», но не только об этом.

Прежде всего, обратим внимание на название рассказа. «Не надо плакать…» - это слова умалишенной от ужаса чеченских событий, за день поседевшей матери Нади. С одной стороны, они носят конкретный характер, то есть мать успокаивает внучку и дочь, делая акцент на том, что в деревне спокойно и хорошо, поэтому плакать не стоит. Практически эти же слова говорит себе Надя, когда борется с отчаянием. С другой стороны, данную фразу можно рассматривать на более широком уровне: сначала на уровне деревни, а затем и страны. Можно даже сказать, что люди уже настолько смирились со своей участью, что слова «не надо плакать» стали для них если не опорой мировоззрения, то точно жизненной позицией. Власть что-то делает для деревенских жителей, словно утешает их, не дает им до конца исчезнуть с просторов нашей страны. Народ принимает их «подачки», потому что ему ничего другого не остается. Это не истинное смирение, это самая настоящая наивность – ее можно отметить как отличительную особенность поэтики Бориса Екимова – когда смирение сопровождается детским восприятием жесткой действительности, когда среди безнадеги люди начинают искать фантомную «радужную» опору и принимают за нее желание продолжать влачить «серое» существование, потому что умереть всегда успеется. Образцом жажды жизни может послужить, прежде всего, образ Мишки Абрека.

Мишка Абрек – наиболее яркий герой рассказа. Для начала выясним происхождение его прозвища. «Абрек» — не собственное имя, а прозвище. Оно означает «изгой, исключенный из семьи и рода»… Абреком делался по преимуществу убийца, от которого отказывался род», - пишет  Л. П. Семенов в своей книге «Лермонтов и фольклор Кавказа». Действительно, из толпы персонажей он выделяется тем, что единственный воспринимает жизнь так, какой она на самом деле является. Абрек знает, что никто ему, кроме самого себя, в этой жизни не поможет, поэтому взял себе за основу пословицу «Хочешь жить – умей вертеться». Абрек пренебрегает моральными нормами и зарабатывает на наивности других, точнее на наивности и слабости. Это единственный персонаж, кто представлен именно ярко. Мы сразу запоминаем, что у него засаленная телогрейка, сутулая спина, железные зубы, глубокие морщины, сиплый голос. Но главным для нас является его характер: противоречивый и эмоциональный. Абрек продает деревенским жителям самогон, но и помогает им, единственный не сидит на месте, чему его научил «червонец» в тюрьме. Он хочет подарить Наде кольцо, но также доводит ее до «смертельного ужаса в глазах», угрожая расправой, если она переспит с Володей Арчаковым. Ревность окрашивает образ Абрека в яркие цвета, в то время как остальные герои рассказа представлены довольно бледно, по причине их покорности и наивности. Если бы мы рассматривали персонаж Мишки Абрека как бунтаря против общего умонастроения, иначе покорности режиму, то отметили бы тот факт, что только он погибает в рассказе, вместе со своим «добром»: нажитым, помощью и жаждой постоянной эксплуатации зависящего от спиртного населения. Погибает тот человек, кто не согласен с общим смирением. Остаются те, кто готовы доживать свой век спокойно, радуясь тому, что Бог пошлет.

Безусловно, «наивная деревенская Россия» не виновата в своей наивности. Надя, ее мать и дочь не виноваты в том, что попали в деревню. Их просто обманули, как множество раз обманывали нас, как власть постоянно обманывает население, к тому же не только сельское. Мишка Абрек помогал семье Нади, но теперь его нет. Как же может сложиться ее судьба? Выйдет замуж за Арчакова? Мы вполне можем догадываться об этом. Тем самым жизнь устранила единственного деятельного человека, но как же теперь остальным сельским жителям? Неужели можно надеяться на общее выздоровление, на то, что все сразу же перестанут пить, и начнется настоящая пасторальная идиллия, мотивы которой зачастую видны на протяжении всего рассказа? Исчез единственный источник деятельности в деревне. Пасторальная идиллия была описана в советских рассказах и больше не вернется. Будущего нет, потому что впереди есть лишь власть, а мы уже знаем, как она относится к своим «подопечным».

Как мы уже говорили, наивность сельских жителей заключается в создании для себя фантомной мечты. Допустим, сон Мишки Абрека. «Потом, во сне, ему виделось лето: просторный зеленый луг, корова Ханка и телочки, а возле них Надя с большим букетом, целая охапка в руках: розовое, фиолетовое, голубое… и очень душистое, сладкое, такое же, как сама Надя», - повествует автор. Что же, даже «не наивный» Абрек лелеет свою мечту? Затем автор добавляет: «Мишка Абрек сны видел редко. Еще реже — хорошие», и все становится на свои места. «Стрелять Надя не умела. А значит, оставалось одно…» Часть мечты Мишки Абрека поджигает его усадьбу. Мечты об идиллии убивают, если не мгновенно и в персонифицированном виде, как у Абрека, то медленно и без материального выражения. Можно было бы посочувствовать желанию наивных людей, но делают ли они что-нибудь ради своего счастья?

Кого же можно противопоставить Абреку? Прежде всего, Володю Арчакова. Мы, конечно, можем обратить внимание на происхождение и его фамилии. Арчак – это часть седла. И мы не случайно постоянно встречаем Арчакова за рулем. Володе так же нравится Надя, как и Абреку, поэтому он ей помогает. Мужчины одинаково испытывают к женщине физическое влечение. Абрек его удовлетворяет, Арчаков же довольствуется шуточками. Следует также отметить, что при прочтении портретов Арчакова и Абрека мы обращаем внимание на зубы: у Володи они белые, выделяются на загорелом лице, у Мишки – железные, и если он их показывает, то не в улыбке, а в оскале. Невольно вспоминается «Наводнение» Евгения Замятина, где описанию зубов уделяется не маловажное значение. Но обратить свое внимание следует не только на это. Мы вели речь о жажде идиллии. Какова же «мечта» Володи Арчакова?

«— А где твоя музыка? — спросила Надя.

— Ты разве не слышишь? — удивился Володя. — Давай сделаю громче. — Он выключил мотор.

Надя удивилась, но вдруг поняла. И нельзя было не понять, не услышать. По инерции машина катилась, а навстречу ей и вослед от земли и от неба звенели серебром жаворонки, нежно перекликались золотистые щурки, томно стонали горлицы, желтогрудые иволги выводили печальную песнь, вызванивали варакушки… Птичий хор звенел стройно и слаженно…

— Приезжай к нам на стан. Там — соловьи,— пригласил Володя.

— И вы их сидите слушаете?..

— Сидим… Ночь напролет. На косилке, на граблях, на пресс-подборщике…»

Создается впечатление, что Володя Арчаков живет в своей волшебной стране, не имеющей с их деревней ничего общего. Наде предложение кажется заманчивым, но Мишка Абрек следит за каждым ее шагом и не позволит. Он удерживает ее в реальности, где надо работать и мыслить ради продолжения своего существования.

А что Надя? Надя уже пять лет работает почтальоншей: развозит деревенским старикам пенсии, а Мишка Абрек забирает у них за самогон последние крохи, едва оставляя на пропитание. У героини своя непростая история: вместо квартиры и большого дома в станице ее семья получила домик в глуши, и попробуй поспорь! «Нас обманули. Нас опять обманули, мама», - говорит с горечью Надя, успокаивая мать. Далее оказывается, что семья Нади не единственная в своем обмане. Еще одну семью привезли в «развалюху», и тоже по обмену на квартиру. Наивная русская душа! Надя постоянно успокаивает себя тем, что у нее есть путь развалившийся, но все-таки дом. Она надеется, что былых ужасов в жизни из семьи не повторится. Но где гарантии, что завтра не придут те же люди и не высадят их в чистом поле, лишив последнего угла? Гарантии есть. Они никому в этой деревне не нужны: ни тем людям, ни государству. Хуже уже не будет.

Ненароком вспоминаешь «Жили-были» Леонида Андреева, где Лаврентий Петрович Кошеверов останавливается в университетской клинике лечиться. Собственно, в этом месте люди обречены, и кровати больных нам представляются уже как могилы: не зря над головой каждого пациента висит табличка, словно он уже преставился. Больница олицетворяет собой потенциальное кладбище, место, где люди «мелькают» между жизнью и смертью. Каждый держится за жизнь, выбирая свою фантастическую опору: дьякон ищет себя в вере и природе, студент же живет желанием любить. Только купец Кошеверов не верит в эту «опору» и говорит людям правду в глаза. Среда устраняет несогласного с общим умонастроением человека, как «новая деревня» устраняет Мишку Абрека. В клинике у каждого пациента свои «Не надо плакать». Если ты не смиришься со своим положением и будешь бунтовать против покорности, смирение в любом случае окажется сильнее.

Мы не отказываемся от положения, что автор рассказа уводит «угнетенного бедняка» в волшебную страну, тем самым отрывая его от жестокой реальности, в котором человек за один день может стать седым. Какова же история этой пасторальной идиллии? Она не берет свое начало в советской идеологии, где все всегда было хорошо, даже если действительно было плохо. Возможно, что пастораль «новой деревни» кроется гораздо глубже, а именно в древнегреческой литературе, где человек и природа мирно сосуществовали друг с другом. Люди жили на лоне природы и наслаждались ее красотой. Природа всегда радовала обильным урожаем. И если и невзгоды приходили в жизнь людей, то только со стороны города. Безусловно, в те времена город и деревня мыслились как два совершенно разных полюса. В рассказе Бориса Екимова город и деревня объединены безразличным отношением к ним власти.

Вспомним танец дочери Нади. «Она [Надя], запыхавшись и не помня себя, подбежала к воротам и увидела чудо. Посреди просторного зеленого двора, окруженного могучими грушевыми деревьями, на светлом солнечном окружье, словно на огромной сцене, танцевала молодая стройная девушка с распущенными золотистыми волосами. Танец ее был естествен и прекрасен. Гибкое тело, длинные ноги, тонкие руки. Так трепещет под ветром зеленая ветка или играет в воздухе птица. Так умеет дитя человеческое. И это была ее, Надина, дочь, единственная, дорогая. И тут же на низкой скамеечке сидел зритель — старая мать, радуясь, и смеясь, и беззвучно хлопая в ладоши». Девочка танцует на лоне природы, словно это не беженка из Чечни, а Хлоя, поджидающая Дафниса.

Мы не думаем, что рассказ, призывающий к смирению и не имеющий в своей структуре ярких акцентов, может претендовать на такую же известность, какую имели Некрасов, Андреев и Шукшин. Мы не видим в повествовании сильной жажды жизни, которую пропагандирует автор. Если автор и ставит своей целью описание «новой деревни», то описание выходит бледно, а персонажи очень пассивны. Активные персонажи исключаются из рассказа. Рассказ «Не надо плакать» - это срез будничной деревенской жизни без определенной цели. Не зря же автор заканчивает его словами «Но это уже потом».

«Новая деревня» продолжает опускаться в воды Леты на фоне изобилующей дарами природы. Пустующие дома и дворы будут зарастать одним большим садом, если только еще раз не обманут какую-нибудь семью из Чечни и не поселят в подобной деревне. «Манящие возможности» выживания на просторе гигантского «национального тела».