 |
обложка альбома Земфиры "бордерлайн" (2021) |
Небольшое предисловие. В этом тексте практически не будет привычных слов и их сочетаний: «лирическая героиня», «автор» (или аналогичного феминитива) и тем более «Земфира». Возможно, в какой-то момент я все-таки скачусь в «земное». Но мне нужен полет. Потому что я птица, и эта птица хочет, чтобы и создательница «бордерлайна» была в этом анализе именно птицей, а не человеком. На мой взгляд, я уловила эту суть. Не просто так метафизика альбома включает в себя много вселенского, стремление в небо, к звездам, прочь отсюда, потому что здесь — больно, здесь — потери, неважно, какого свойства: психические или физические. В «бордерлайне» нет упования земным существованием, как мы это встречаем, например, у той же Арбениной. Заметьте, что я очень уважаю творчество Дианы. Это не повод кого-то возвысить, а кого-то — принизить. Арбенина — это жажда дышать (ее любимым кислородом), любить наотмашь и плакать в нули, Земфира — это желание жить и любить без боли. Арбенина — «к», Земфира — «от». Земфира не любуется собой — Земфира ищет выход.
Поэтому я ввожу понятия «я» и «ты». «Я», как и «ты» — человек без имени и пола. Я не хочу, чтобы субъект и объект обрастали земными подробностями. Настолько это не играет роли. Чтобы понять чистую логику альбома, нужно снять все ярлыки, которые действуют здесь как якоря. Я даже с себя снимаю все, что можно снять. Я никто. Я просто воспринимающая душа, которая долго ждала альбома — как письма с далекой планеты. И дождалась.
Но порой эта птица становится человеком. И тогда начинает вырисовываться конкретика: из заблюренной внутренним взором реальности возникают стол, окно, сигарета. Сожаления, болезни и разбитое — иначе бы не было всех этих песен — сердце.
Анализ нового альбома Земфиры невозможен попросту потому, что «бордерлайн» — это бездна. Сколько бы я его ни слушала, постоянно приходит что-то новое. Сегодня ты — это уже не ты, а «ты + 1», «ты с приращением», так и с альбомом. Это новое приращение обнаруживает в «бордерлайне» еще одну единицу. Вроде бы вчера «2» плюс «2» давали «5» и приращение (5 — 4 = 1) было изъято и детально изучено, и, если следовать логике, сегодня все встанет на свои места, но нет. Сегодня «2 + 2 = 6». Завтра — «8», а послезавтра — «16» (после медитации на альбом; медитируют же на карты Таро, значит, можно помедитировать и на альбом: увидеть о нем сны, заняться бессознательным рисованием или письмом, нырнуть в пучину ассоциаций). «Четверки» — заветной, долгожданной, когда все станет ясно — не будет. Никогда.
 |
как я вижу палитру альбома |
Первое, что я увидела в альбоме — это цвет. Точнее — цвета. Главный цвет — черный. Очень много черного: это низкий голос и басы в «маме», это обугленные плечи. Второй — оранжево-красный. Не хочу скатываться ни в позитивный оранжевый, пахнущий цитрусовыми, ни в красный, где до крови рукой подать (а крови в альбоме нет). Вместо крови здесь языки пламени, если углубиться — огонь самого ада (личного и общественного: «собственный ад», «нам гореть в аду»). Ключевые слова альбома — «ад» (повторяется в 4-х треках по нескольку раз) с «демонами» и «огонь» («гореть»/«сгореть», «пламя», «обугленные», «солнце»). Иным словом, второй цвет альбома — огненный. Третий цвет — сизый (в найденной мной палитре он называется «синий маленького мальчика»). Это тусклое синее небо («каменная осень», а не весна), это камни — «трубы до неба», «набережная», это цвет голубиного крыла (голубь — символ города). Еще дальше — «звезды и океан» (черно-сизая палитра, где до бесконечности можно добавлять голубого). Светло-серый — цвет неба по мере приближения к зиме, снеговые тучи. Цвет московского неба (если ты пессимист), дым из труб (в определенном освещении), гололед (замерзшая лужа). Последний цвет (цвет, сосредоточенный в последней песне «снег идет») — белый. Это — снег, чайки. Это не белый саван, к которому, казалось бы, и шло, это белый халат доктора, который все-таки вылечит эти «ебаные болезни».
Следующая стадия анализа — геометрическая (арифметическая, как вы уже, наверное, поняли, была). Я узрела альбом как линию с разного рода флуктуациями (отклонениями). Эти флуктуации — прыжки в прошлое (очень много ретроспекции), будущее (то, которое спасет, и то, которое убьет), прыжки глубоко в себя, в свою — как наследие Бродского — комнату, и из себя (в самом конце). Самая обширная флуктуация — включение «я + ты» в пространство Вселенной (верх — «звезды», за которыми «рай», и низ — «ад», причем «рай» и «ад» стоят рядом, чуть ли не через стенку — как одна из ключевых оппозиций альбома; основная оппозиция, как и основная сумма — это, конечно, «я» и «ты»). Хотя «прыжки» — это очень резкое слово. Это скорее «взгляды». Или небольшие заплывы в сторону, когда все-таки возвращаешься к линии, огороженной буйками (или теми самыми лентами с надписью «бордерлайн»).
Пару слов о названии. Когда слили название альбома (вместе с названием первой песни «остин»), почему-то все сразу подумали о «borderline personality disorder» («пограничное расстройство личности»). Видимо, все были готовы к худшему. И песня «остин» (крайне исповедальная) многих в этом уверила. Мол, мы думали, что все плохо, а оказалось, все еще хуже. Такая реакция была вполне ожидаема: россияне — очень тревожные люди. После прослушивания альбома психотерапевтическая гипотеза практически у всех отпала. Появились другие. «Бордерлайн» как «граница» и как «грань». «Грань» находит очень много подтверждений: «таблетки кончаются», «всегда на грани, все время боюсь сорваться и лопнуть от злости», «я стою на краю» (вспоминаем прежнее «танцую над обрывом»), «на «три» прыгаем вниз». «Граница» — это не состояние, а желание. Желание поставить границы между «я» и «уебищным миром», от которого «дергается глаз». Желание запереть себя в комнате, жить в центре очерченного своей же рукой круга. Возможно, провести черту между тем, что хочется сделать, и тем, что делается. Между «я» и «ты» — чтобы избавиться от боли (здесь мы и вспоминаем о «borderline personality disorder»). «Ты» (о том, кому посвящены все эти песни, думайте сами) — это источник боли, а не счастья. Кто причиняет боль «я»? «Уебищный мир», «я» (когда «я» не дотягивает и когда злится), «мама» (и вообще — те, кто любил и оставил) и, конечно, «ты» (и «ты» трещит под грузом возложенной на него/нее ответственности).
Почему альбом начинается с песни «таблетки»? «Таблетки» дают нам контекст, в котором существует «я» (простите, не могу выдавить из себя словосочетание «лирическая героиня»; сразу тургеневская девушка в голове — с зонтиком, как у Моне). Буквально с порога «я» заявляет, кто она и что она (периодически буду прыгать с «он» на «оно» и «она», потому что «я» — всеобъемлюще). Из-за чего вообще написан альбом (отчасти). Это внешний хаос, который рождает хаос внутри. Который постоянно выбивает из колеи и вынуждает испытывать сильные негативные эмоции. «Я» не соглашается с окружением, более того, «я» испытывает праведный гнев (в желании справедливости: «все должно быть не так! я заслуживаю другого!») и, чтобы не слететь с катушек и не натворить бед, обращается к таблеткам. Социально-(не)культурный контекст ничего хорошего из себя не представляет: народная нефть качается и продается (а народу с этого ничего), фанаты настолько обнаглели, что спят на коврике и следят в замочную скважину (и здесь «я» разоблачает буквально КАЖДОГО: «ТЫ следишь»), болезни, которые никак не проходят (даже с таблетками), в отношениях — любовь и одиночество, кто-то должен кричать, спрыгнуть с моста, отдаться спасателям (я — в силу своей гиперсексуальности — думаю только об одном значении слова «отдаться») и выжить (то ли «я», то ли «ты», то ли «я и ты», то ли «фанаты», то ли «вообще все»), все названивают, зовут «во все тяжкие» (а нельзя), «голова болит» (вспомним давнее «скоро лопнет»), а демоны все молятся и молятся. Эдакое «инферно» прямо с первых строчек. И это еще без упоминания «ада». От «ада» — пустота пустот с ослепшим в яме. Кто этот ослепший, стоит только гадать. Это «я», которое ослепло к чужим бедам? Или «другой», которому плохо? В любом случае: «таблетки» — это «Небомореоблака» (версия 2021). Личное кредо. Кулак в лицо — если хотите. К слову, «Небомореоблака» в «Вендетте» (2005 год) тоже стоит на первом месте.
В песне «ок» «я» смещает фокус внимания на себя. Из завуалированного сюжета мы понимаем (предполагаем), что, помимо таблеток («Прозак»), существует еще «человек в кресле», с которым «я» ведет диалог. «Человек» видит врагов, но «я» — против. В какой-то момент «человек в кресле» сливается с фигурой Виктора Цоя. Только совсем дремучий слушатель не вспомнит строчек «дом стоит, свет горит» из его песни «Печаль». «Я тоже искала покоя, // искала свой путь» — обращено, насколько я могу судить, к фронтмену группы «Кино». Строка «в этих снах все слова, вся любовь» относит нас к другим строчкам Земфиры из песни «Во мне»: «странный сон», «во мне все слова», «во мне вся любовь». Таким образом, текст песни связывает нынешнее творчество Земфиры не только с творчеством Цоя, но и с собственным творчеством 14-летней давности.
Если в первом треке нам докладывают, что все хреново, то во втором дается противоположный посыл — все на самом деле «о’кей» (ну, или хочется, что было о’кей — благодаря таблеткам и человеку в кресле). С этого начинается череда противопоставлений в альбоме. Антитеза — основная стилистическая фигура «бордерлайна».
Студийную версию «Этим летом» мы ждали-ждали и все-таки дождались. Но песня — с новой аранжировкой — звучит совсем по-другому. Насколько мне не изменяет память, текст был написан «на скорую руку» перед выступлением загадочной группы The Uchpochmack в 2014-м году на «SVOY Субботник». Второй куплет был написан прямо перед выступлением. И действительно, уважаемая Ракета даже забыла слова (с ней иногда такое случается). Интересно, что в студийной версии текст немного трансформировался: «искусственный мир» стал «искусственным снегом», «чужая волна» превратилась в «снова одна». Во время исполнения «Этим летом» текст постоянно менялся: слова прыгали из одного куплета в другой, из одной строчки в другую. Но главное — не то. Главное, что сильно изменилась аранжировка. Если в холодном Минске 2018-го (июль!) лично я под «Этим летом» плясала как в последний раз (и Земфира командовала со сцены: «Пора согреваться! Пора согреваться!»), то под студийку хочется танцевать меньше (не с таким размахом), даже «ту-ду-ту-ду ту-ду» из припева исчезло. Как говорит сама Земфира, старый друг ей сказал, что подача слишком легкомысленная. На мой взгляд, The Uchpochmack вообще выстреливал «легкомысленными треками», чего только стоит «Mistress». Так что неудивительно. Чтобы придать песни серьезности, автор добавляет несколько инфернальных проигрышей — чтобы слушатель не забывал, где находится. Это что касается формы.
Что касается содержания, «этим летом» — глубокая ретроспекция («дневники» в первой строчке). Она еще случилась в 2014-м году. Песня, несмотря на «легкомысленность» (и в целом — «легкость»), о довольно непростых отношениях, построенных на противопоставлении «у меня» («мое») — «у тебя» («твое»). Возможно, за счет установки границы между «я» и «ты» «я» понимает, что оно такое. Потому что зачастую это сравнение дает не «мы похожи» (если оно вообще когда-нибудь это дает), а «мы настолько разные, что как пара невозможны». «Мы» в припеве песни можно рассматривать одновременно как «наша пара» и как «мы, все люди». «Я» — ложь, боль, злость, дно. «Ты» — искусственность, «разрезана», «растерзана», «снова одна». Как рука ни объединяла «я» и «ты» в припеве, рука в куплете их все-таки разделила. И вот такое разделение будет нас преследовать во ВСЕМ альбоме. Отношения, модель которых представлена в «бордерлайне» — это вечное возвращение (но сначала, конечно, уход). Уроборос, колесо Сансары, лента Мёбиуса… «Ах, человек вечно возвращается! Маленький человек вечно возвращается!», — пишет о возвращении Ницше. «Я маленький человек. Мне нужно куда-то плыть», — заявляет о себе «я» в «Lightbulbs» 2013-го.
Вечное возвращение — это песня «Пальто». Отличный трек для завершения концертной программы, когда все достают зажигалки или фонарики (в зависимости от того, открытая или закрытая площадка). И все бы ничего, но «вечное возвращение» не существует. Оно гипотетическое. Текст песни — моделирование ситуации в будущем: «встречу», «закончится», «умрёт», «улыбнусь», «посмотришь», «пойду», «буду», «уйду». Гипотетическая встреча (после ухода) ставится на один уровень с улучшением погодных условий (от официоза самой смешно) и с выздоровлением от «ебаных болезней» (уж очень мне нравится это словосочетание). Представленные в тексте ситуации на самом деле иллюзорны — они лишь в голове «я». Возможно, они имели место в прошлом и моделируются не просто так. Это уже когда-то было: река, мост, рука в руке, стихи и улыбки. Второй куплет сражается с первым (вот она, антитеза любимая). Во втором куплете «я» заявляет «ты», что хочет «ты» разлюбить и забыть (причина, кстати, не называется: просто «но невозможно, нет»). И вроде бы в будущем забыл, всё, но нет, это не конец — «буду думать о нас». Эдакий мазохизм, но да ладно. О мазохизме не эта песня, а другая — «абъюз». А тут — «несмотря на все обеды, я уйду; и, несмотря на все уходы, я вернусь». Но все это не имеет особого смысла, потому что «все мы умрем». Как же хочется горланить на концерте фразу «И все мы умрем!», вы бы только знали…
«Камон» — трек, который уводит нас от негативной повестки песни «пальто». И слава богу, что уводит. Причем уводит в противоположную, опять же, сторону: «я никогда никому тебя не отдам». Но сначала все-таки «разошлись как всегда по домам». Ничего не бывает просто так. Любовь бывает только после боли, а боль — после любви. И так до бесконечности, пока не надоест (а ведь не надоест). В «камон» «я» присоединяет себя к «ты» и окунает это «мы» то в ад, то в рай, то в чужие зашитые раны, коих миллионы, то в божественное Всё («мы — везде»). До «звезд и океана», которые относят меня к метафизике Тютчева (звезды отражаются в океане) — рукой/ногой подать, и «я» уже стоит на краю («borderline» как «грань», а не как «граница»). Отдельно про круг как символ. Круг — это возвращение к началу. То есть это повторение антитезы не только в первом куплете («разошлись, но я никому тебя не отдам»), но и ключевой антитезы в предыдущей песне — «я уйду и встречу тебя». Насколько мне хватает моего небольшого мозгового ОЗУ, могу предположить, что, как и в любой системе (например, тексте, состоящем из сверхфразовых единств), части нельзя рассматривать изолированно — они все друг с другом связаны, и порядок может не иметь значения. Даже в сюжетном тексте последний абзац может быть связан с первым — а между ними сотня страниц. Поэтому я просила не делать глобальных выводов после песни «остин», которая выстрелила первой. Да, она важна в этой системе, но это только часть системы. Она подготовила нас к тому, что «я» живет не в том мире, который мы вокруг него построили. В этом мире уже давно нет «Ромашек» с «лай-ла-лай», да даже, казалось бы, привычного «любить и убить тебя». Этот этап давно пройден. Любовь перестала быть щемящим чувством, когда хочется, чтобы «ты» полежало неслышно рядом. Любовь — это ноша. Это груз. И это непреложная истина, которую уже не стоит доказывать: ни себе, ни «ты», ни другим.
Я люблю песню «камон». И не потому, что мне в первое прослушивание показался там не «камон», а «комар» (и родился целый мем). А потому, что она — сизая со своими звездами и океанами — дает надежду, что закончится все хорошо (или не закончится вовсе). Что нога так и будет стоять на краю, но стоять прочно. И мелодия там: Тарантино и Ник Кейв. И вокал — на грани стона. Очень и очень хорошо. Вдали от «уебищного мира» и «таблеток». Это кислород альбома (Диана, привет!). Глоток свежего воздуха (не городского, а вселенского) — из окна закрытой ото всех комнаты. А еще этот трек, избавленный наконец-то от бесконечных сомнений, стоящих в «бордерлайне» во главе угла, уверяет нас, что «я» все-таки крут (и осознает свою крутость). Простите за разговорность стиля. Ладно, «я» — мастер. И нет ничего лучше, когда мастер понимает, что он мастер, и показывает это. Вселенная ликует. Справедливость восстановлена. Мировой баланс — найден. Но по законам той же самой Вселенной, ничего не может длиться вечно и одна чаша весов начинает перевешивать. В душу (скорее в разум) вновь закрадываются сомнения. И одиночество, которое отрезает тебя от всего мира, в том числе и от непреложной любви — возвращается.
«Том», начало которого очень напоминает «Петарды» — это послание другу. Сначала я решила, что это обращение к Тому Йорку, но теория, которую я с трудом, но выстроила, почему-то отказывала двигаться, жить. Как говорит Татьяна Толстая, к телу зверька приделали голову, лапки, а зверь так и не задышал — лежит мертвым. Это тот случай, когда сработала древняя мудрость «одна голова — хорошо, а две — лучше». Один очень мозговитый человек решил, что «том» посвящен брату. И это, если знать биографию не «я», а реальной Земфиры, можно доказать некоторыми абсолютно черными событиями. О событиях я ничего не скажу. Скажу лишь, что «я» видит в Томе такого же одиночку. «Я», в очередной раз уйдя от «ты», моделирует возможную жизнь рядом с Томом: «найди себе дом», «найди себе друга», «роди себе сына». Появляется отчаянное «мы» — «обмоем», «поедем», «выберем имя», «будем любить». Там нет тесной связи. Эта совместная жизнь (гипотетическая) — выживание: «столько боли в нас, столько злости», «нам гореть в аду, нам сойти с ума». Том — родственный человек. Ему так же плохо, как и «я». Он тоже зол на мир (на Бога) — из-за его несправедливости. Объединяет здесь не любовь (как это с «я» и «ты»), а злость. Такая катастрофическая злость, что дело идет к безумию и «адовым котлам». Ад — это не черти со сковородками, это злость от бесконечных потерь. Сжигающая все живое, в том числе и «я». Если в «томе» и есть антитеза, то это противопоставление «я + Том» (в возможном будущем — здесь спасает не сам факт, а мысли) и «ты» (несчастное настоящее с тобой, «ты никогда не поймешь меня в этой череде потерь»). Жизнь с «ты» — это совсем другой мир. Жизнь с «ты» — это отдельная, разбитая на сотни образов и на десятки песен, история.
«Жди меня» — это очередное моделирование, чтобы снизить уровень тревоги. Чтобы хоть как-то спастись. Не могу отделить ее от «пальто». Такое ощущение, что эта встреча произойдет на том самом мосту, на котором читались стихи (не факт, что они плохи, кстати). Или на набережной. «Я уйду… и встречу тебя» пересекается с «мы когда-нибудь встретимся заново». И в красивом пальто «я» протянет «ты» свою руку — без кольца (возможно, это тот самый намек на ссору, о которой говорит Земфира в комментариях к альбому). Но это я так — я просто люблю объединять, а не разделять. Песни все-таки разные. «Жди меня» намного масштабнее «пальто». «Я» и «ты» включаются в общий поток жизни, более того — судьбу: «Нам не повезло, но повезло» (наряду с «обреченно и, может быть, радостно»). С одной стороны, «я» и «ты» повезло — они все-таки встретили друг друга, а с другой, многое в совместной жизни невозможно (о чем вся песня «крым»). Счастье, которое ты можешь смоделировать, представить, невозможно чисто физически, и с этим приходится мириться. Или ты миришься (и начинаешь грустить), или злишься и сгораешь. Мне нравится, что «я» включает «ты» в свой тесный мир, в который входят те, которые за «я» молятся и жмурятся, которых так не хочется — всей этой злостью и ее проявлениями — задеть. «Жди меня» — самая огненная песня. Несмотря на всю ее лиричность. «В этом городе солнце как станция», «как бы не сгореть мне», «по мне откроется огонь», «я когда-нибудь вырвусь из пламени». Здесь показана функция огня. Это не просто огонь злости (и ты бесконечно горишь) — это то, что уничтожает. Из этого пламени хочется вырваться. Есть опасность сгореть и исчезнуть (не успеть). Но пока — закрытая комната. Пока — разлука. И только мысли — о том, что может быть. Как вариант трактовки, которую развивать совершенно не хочется: песня обращена к тому, кого больше нет здесь. Ее рассмотрите сами. Я — не буду. Я — жить хочу.
Я не просто так упомянула карты Таро в начале. Есть такая карта «Страшный Суд», где ангелы в облаках трубят, поднимая из постелей и гробов — живых и мертвых. Мне кажется, трубы эти звучат абсолютно так же, как в начале песни «абъюз». Второй вариант — Иерихонские трубы, которые рушат городские стены. Если в библейской истории эти стены рушатся, то в «бордерлайне» они возводятся. Так что это трубы, которые не рушат, а возводят стены. Вообще форма песни очень занятная. Если Земфира говорит, что ломала в конце грув, то я вижу желание довольно задорный ритм принизить, «заадовить» совершенно инфернальными вставками. Тот случай, когда «собственный ад», где «вполне хорошо, только сильно трясет», находит свое физическое воплощение. Через «абъюз» в полотно альбома вплетается психология отношений (не только индивидуальная психотерапия). И даже странно, что она вплетается. Потому что «ты» — если эта песня все-таки личная, а не пособие по тому, как не надо любить — выступает совершенно как садистическая сторона. И если «я» уже окрасила в нескольких песнях себя в мазохистические тона («я уйду, но буду думать о нас»), то о «ты» не было и намека. Ну, готовила «ты» обед, что не помогло. Кто-то там кричал, хотел сброситься с моста, но не факт, что это «ты». В песне «я» выступает как жертва, и это очень на «я» не похоже. Какая же «я» жертва, если такая сильная — в остальных текстах? Но кто знает, кто знает… Возможно, это «додумка» ради пособия и красоты, конечно. Очередное утрирование. Искусство — это вообще утрирование, знаете. «Абъюз» — это о сейчас, наконец-то не спасающее моделирование. А в сейчас — ничего хорошего. Бегунок окраски отношений максимально сдвинут в черный. Один другого не знает (только поверхностно судит), не любит, держит на поводке, не дает дышать. Да и у другой стороны не лучше — «постоянно трясет, как на корабле». Короче, ни мира, ни тишины. А главное — сбежать не хочется, даже мысли о побеге нет. Все воспринимается как должное — настолько, что «даже нравится боль». Ноша, которую вы оба несете. Сценарий, который вам обоим надо проработать. Ну, или уйти навсегда. Уйти в нашем случае невозможно — уходя, «я» постоянно возвращается.
К основной оппозиции «ты» (душишь) и «я» (страдаю) прибавляется еще одна: «твое понимание меня» («некий портрет из поступков и слов, из иллюзий и снов») и «мое понимание меня». То есть «я» делится на две части: «я глазами близкого/другого человека» и «я своими глазами». Это та самая интерпретация, о которой я писала после того, как мне предъявили претензии, что я в своих трактовках слишком субъективна (перевожу: «много вру»). Субъективность будет всегда. Потому что это не описание строения цветка. Это не атлас какой-нибудь. Это описание личностью творчества другой личности. Это мое личное искажение другого искажения — образа в творчестве (который нам транслируется). Один понял — так, а другой — так. Третий вообще ничего не понял (но ему зашло). И это нормально. В соприкосновении искажений может родиться что-то интересное. Новое. Искажения и существуют, чтобы соприкасаться и рождать самые безумные суждения. Вторая претензия — «откуда вы можете знать?» Действительно, я ничего не знаю, абсолютно. Правда. Зато чувствую — много.
Самая исповедальная и «штормящая» (основанная на противоречии) песня альбома — «остин». Это своего рода «таблетки», но с упором вовнутрь. Без внешнего шума. В противопоставление здесь берется персонаж игры «Homescapes» — Остин. Плешивый мужичонка, про которого даже сняли очень эпичный клип (который вполне в духе черного альбома). Оппозиций в этом треке не счесть. Это «я» — «Остин», «бесишь меня» — «заходи в гости», «бесишь меня» — «спаси, забери меня». И если не враг, то явно герой, который неприятен (и, по сути, не подходит на роль друга), становится единственным другом. Зачем же этот Остин вообще? А Остин там совсем не просто так. Во-первых, мы узнаем части реалии мира «я». «Я» играет в игру на телефоне. Более того, эта игра «я» раздражает, но «я» почему-то постоянно к ней возвращается. Видимо, нет альтернативы плюс перфекционизм (надо добить до самой высшей точки, пройти все уровни). Или не играй ни во что, или будь победителем в той игре, в которую играешь. Но суть, конечно, не в этом. А в том, что за окном — поганый во всех смыслах ноябрь. И так скверно, так одиноко, что уже и героя игры можно в гости пригласить. Ну, или самой стать частью игры. Исчезнуть, раствориться в этих пикселях, чтобы не чувствовать то, что чувствуешь. А чувствуешь тоску, абсолютную чернь. Все время хочется напиться. И злость — душит. Еще немного и сорвешься (страшно). Примечательно (и то, что выделяется белыми строками в этой черноте) — это портрет, который дает себе «я». Вот «ты» не знает о «я» ни черта, ни черты, а «я» — знает. «Я» всегда на грани («borderline» в значении «грань», а не «граница»), это что касается эмоций. Что касается характера, «я» — «как инок, очень верная». Чем хорош Остин в своей нехорошести? Тем, что «я» противопоставляет себя ему. Остин — «поматросил и бросил», а «я» такого не допустит (тот самый перфекционизм, но уже в отношениях). Измена/уход — это неуважение, прежде всего, к себе. И поступки, которые идут от чувств — скверные поступки и скверные чувства — тоже осуждаются. Осень — время года, когда черное становится еще более черным. Не устраивает ни то, что вокруг, ни то, что внутри. Даже игра. О «ты» и говорить нечего.
Медленно подползаем к ядерной бомбе альбома. Буквально — к Коциту в центре ада Данте Алигьери. Коцит (ср. др.-греч. κωκύω «выть», «плакать») считали «рекой плача». И песня «мама» — действительно плач. Так говорит или поет человек, который только что выплакал душу. Зашифрованная на сто шифров. Написанная скорее умом, чем сердцем. «Дискомфортный, сложный, болезненный трек», — пишет о нем сама Земфира. «Это мой самый любимый трек в альбоме», — говорю я. И не потому, что у меня с мамой есть незаконченный сценарий, как у «я» — с мамой у меня все (теперь) хорошо. А потому, что я влюбилась в этот речитатив: «я же кто-то другой другого цвета даже я же кто-то другой другого цвета даже я же…» Специально пишу без запятых — здесь они не нужны (тот единственный случай). Речитатив, который ты несешь с собой каждый божий день. Его невозможно выкинуть из головы. Моешь посуду — поешь его, чистишь зубы — поешь его. Эдакий заговор, только неизвестно — на какой результат. На поиск себя?
Что касается цвета, песня абсолютно черная. Я бы даже сказала, черная и махровая. Спетая самым низким голосом. На выдохе. Ниже только хрип от удушья. В ней нет светлого. Нет воздуха. В этом тексте нечем дышать («невозможно дышать» из «абъюза»). И попытка в светлый куплет ее не спасает. Как спасти текст, где «я» стремится на тот свет? Кстати, на месте «Первого канала» я бы не взяла этот отрывок в рекламу альбома. Возможно, они не знали, что трек «мама» намекает на стремление уйти из жизни. И после выхода альбома реклама начала выглядеть жутко. Кто это вообще придумал?
На мой взгляд, эта песня — про принятие, которого не случилось. Основная оппозиция трека: «я» — «они». «Я» осознает, что оно не равно большинству (отличается цветом). Об остальной истории — с ложью, ранами, кто прав, а кто не прав — можно только догадываться. Точности, которая всем так нужна, здесь не будет. Если она вообще была когда-то. Я же писала об искажениях, накладывающихся друг на друга. Главная точность — потеря любимой мамы, которую невозможно пережить. Вдобавок остались незаконченные разговоры и обиды (с двух сторон). И закончить их нереально. Прокручиваешь их в голове раз за разом, представляешь, какие бы сказал реплики, но все — без смысла. И появляется отчаянное желание, особенно когда за окном бесконечные дожди, уйти ТУДА и договорить. Невозможно жить ни утром («не помню светлых утр»), ни вечером («прошлое давит каждый вечер»). И если в прошлых треках мы видим, как «я» опасается того, что может сгореть, здесь уже всё, «я» сгорает («обугленные плечи»). Возможно, сгорает не до конца и пламя удалось погасить, и обугленные ТОЛЬКО плечи, но, опять же, все это крайне умозрительно.
Возможно, вся эта история — лишь история, и основная цель, к которой стремилась Земфира (видите, я ушла от «я») — это передать эмоцию, чувство. Освободиться (или попытаться освободиться). Закрыть «гештальт» про песню: «Давно хотела написать и вот написала». Решилась. Смогла. Эдакий акт смелости. Когда смотришь своей боли в лицо, а потом тебе ее надо очертить, нарисовать. Работать над ней. Корпеть. Петь и корпеть. Получилось. Это магическая, инфернальная, абсолютно колдовская вещь. Чтобы ее слушать, тоже надо иметь смелость. Не все могут. И не у всех она на репите.
Я понимаю, что тексты отличаются по посылу, но я не могу не провести параллель между «мамой» Земфиры и «Watch Me» Anohni (из альбома «Hopelessness» 2016-го года), где Anohni, превращающая личную исповедь в посвященный социальной теме крик (я так понимаю, это ее любимый стилистический прием — как антитеза у Земфиры), обращается не к матери, а к отцу. «Watch Me» тоже про принятие, но более реальными образами: «Watch me in my hotel room. // Watch my iris as I move from city to city. // Watch me watching pornography. // Watch my medical history».
«Крым» — песня, которую Рената взяла для титров «Северного ветра» — это прям новая искренность русского метамодернизма. Наконец-то на сцену выходит «ты». Наконец-то «ты» приобретает реальные очертания: «тебя бесит дым, бесит кашель», «ты» не ждет зиму, «у тебя все есть», «ты хороший друг». Более того, прогнозируется поведение «ты», если «ты» и «я» все-таки решат жить вместе: «ты устанешь меня любить, целоваться и говорить», «ты не сможешь меня терпеть», «твоя жизнь превратится в ад», «ты не будешь со мною жить». На самом деле, как «я» ни разграничивает их с «ты» в быту — в тексте они все равно «мы»: «нам пришлось бы поехать в Крым», «даже если бы мы вдруг оказались совсем одни». И вроде бы все ясно: не сошлись бытовыми характерами. Не все живут как кошка с кошкой, некоторые все-таки — как кошка с собакой. На самом деле все гораздо глубже. Мешают им три вещи. Во-первых, характер «я». И как «я» ни убеждает себя и «ты», что она, сама, исправится, это не сработает. Потому что есть еще «ты», который встретится с «я» в быту: «нервы, депрессии, мат, бесконечные злость и боль». А главное — на нет сойдут песни. Невозможность совместного проживания (смеюсь) возведена здесь в абсолют. Утрирована по максимуму. Невозможно даже представить, что совместная жизнь может быть в реальности — настолько это за гранью. Но истина появляется в конце. Истинная причина невозможности. Вторая причина (я помню, что веду список) — самодостаточность «ты»: «у тебя все есть». Или — «я ничего нового тебе не дам». Или — «у тебя нет такого сильного недостатка, который я смогу восполнить». Третья причина — контекст. Он есть не только у «я» («уебищный мир»). Он есть и у «мы». Это — «слишком много людей вокруг, так много подруг вокруг». Я бы подумала — частично — о ревности, но не буду. Кто знает, чем «я» не устроили многочисленные подруги. В любом случае номером «36» быть в этой толпе не хочется (об истинном смысле этой цифры я писать не буду, пусть останется символом).
Сейчас будет небольшое отступление о двух треках, которых в альбоме нет. Первый — «Гудбай», который все так ждали, потому что премьера — была. Странно было не встретить его в списке. Поначалу. Сейчас я понимаю, почему его нет. «Гудбай» бы поставил точку в отношениях, а точки там не должно быть. Там есть только кольцо возвращений. «Я еще буду любить до одуренья тебя, только вот знаешь, гудбай» — это, по сути, указание на дверь. Нет, «я» уйдет сам (и потом вернется). А вот с другим человеком это не ясно — вернется или нет. А вдруг нет? Да и как управлять чужой волей? Чужим сердцем? Второй трек — «Злой человек», который Рената выкрала для своего фильма, как мы узнали из «Вечернего Урганта». На мой взгляд, песня именно кинематографическая. Аранжировка — от оркестровой к мощным гитарам — не подходит черному и динамичному, с электронными вставками альбому. Хотя возможно, она окончательно бы свела «ты» и «я»: «я злой человек — я твой человек». И сцена, которую Рената придумала специально к этой песне (Маргарита, с сигаретой в зубах, мчит сквозь метель) — абсолютный шедевр. Эта сцена затмила весь фильм (она намного шире его, масштабнее всех этих личных перипетий). Так же бы песня затмила весь спокойный и сдержанный альбом, если бы Земфира все-таки ее включила. Этот трек — кульминация, оргазм, вспышка. Этот трек — вершина всех вершин. Фраза «я злой человек — я твой человек» подводит черту между всеми сомнениями в «я» и между «я» и «ты». А итогов в «бордерлайне» нет. Есть идеальный конец (по словам Земфиры) — песня «Снег идет», но вот «Итогов» (2021) — мы не наблюдаем.
«Снег идет» — последняя песня в альбоме, самая светлая и практически белая. Говорю «практически», потому что трубы, дым, дорога делают ее скорее серой, чем белой. Даже чайки вкупе со снегом не помогают. Инструментальная часть, которая, по версии Земфиры, должна изображать снег, действительно его изображает (клавиши и электроника), и здесь я вспоминаю другого искусника в изображении воды (снег — это ведь тоже вода) — Мориса Равеля. Начало трека очень напоминает его «Лодку в океане». «Снег в моей жизни многое значит. И действительность, и метафора, и детство, и нечто красивое», — пишет Земфира о своем любимом образе. Сначала был «Снег» (1999), первый, который таял (от напора юной страсти, видимо), потом «Снег начнется» (2007), где не снег, а его ожидание (вдвоем), и вот теперь «Снег идет» (2021) — все-таки начался и идет, давно. Наверное, следующим треком — несколько лет спустя — будет «Снег закончился» (закончится) или даже «Снег растаял» (растает). Вторая версия более реальна — больше музыки во фразе. Хотя «снег растаял» — это все-таки весна. Будет ли она, если на душе глубокая осень (каменная)? Надо еще пережить зиму — самое страшное время в году. Одновременно темное — из-за короткого светового дня и светлое — из-за снега, на который только одна надежда. Что он — всеми своими позитивными ассоциациями — спасет.
«Снег идет» — о сейчас, но не о том сейчас, о котором вопят «таблетки», а о том, что из хаоса «таблеток» вытягивает, заставляет смотреть не только по черным сторонам, но и по белым. Жизнь — продолжается. Снег — идет. Чайки — летают. Купили — собаку (и, возможно, самолет). Трубы — до неба. Замерзли — в машине. Гололед. Менты — обнаглели. «Земфира не любуется собой — Земфира ищет выход», — написала я в самом начале. И Земфира выход нашла. Это — жизнь, которая не заканчивается. «Vanitas vanitatum» в самом лучшем смысле этой фразы. То, что убивает одних (например, меня) — других спасает. Все — в порядке. Можно выйти из комнаты, вырваться из пламени, смахнуть пепел с обугленных плеч и идти. Дальше.
