Северный ветер с юга (о фильме Ренаты Литвиновой "Северный ветер")

06.02, премьера в "Каро 11 Октябрь" на Новом Арбате

Начну с небольшой предыстории. Когда я еще не была в черном списке у Ренаты, я служила в комментариях "пояснительной бригадой", которая разбирала по полочкам, пусть и индивидуальным, субъективным, ее довольно непростые тексты (особенно последние). Так произошло и сейчас. Люди спрашивают, о чем "Северный ветер". Чтобы я охарактеризовала его хотя бы одной строкой (чувствую себя Долиным в такие моменты). Но одной строкой — невозможно. Как, собственно, и о человеке. О личности. И сейчас расскажу — почему.

Фильм "Северный ветер" — это личность Ренаты Литвиновой, точнее ее бессознательная часть: сны, страхи, желания и страсти. Как Ренату ни пытали, чтобы она сказала, осознанно она все это включила в ленту или нет, толком она не ответила — "я так вижу". Мне кажется, Литвинова сама не до конца понимает, насколько она глубоко копнула в себя и насколько нараспашку она себя открыла, со всеми своими сундуками. Возможно, поэтому людям сложно. Другого человека понять вообще нелегко, особенно когда он выдает из себя все, что его тревожило и тревожит. Это исповедь. Это портрет ("самый точный портрет", как говорит Земфира о личном творчестве). Это, я бы сказала, громкий и отчаянный крик о своем существовании (не о помощи — помощь Ренате не нужна).

Козырь фильма, его сердце и спасение — связка "Рената Литвинова и Кирилл Трубецкой". Это, не побоюсь этого слова, МИРОВАЯ находка. В этой паре столько любви (нереализованной, скрытой, потенциальной), что зритель сразу ей верит. Это интуитивное общение. Это ментальное сотрудничество (как бы не свалиться в эзотерику). Драгоценнейшее. И то, что Рената как режиссер не дала паре развития, меня сильно расстраивает. Если вас любят, позвольте вас любить — громко, страстно и беззаветно. Героиня Ренаты не дала себя любить. И Рената как режиссер будто бы не знала, что такое возможно — что эту пару можно сблизить не убийством, а любовью. Я не об откровенных сценах — они тут совершенно не нужны. Я о платоническом чувстве, которое отчасти — очень далекими намеками — показано, но убито в зачатке. Секретарь Миша очень привязан к Маргарите. Настолько, что она знает подробности его личной жизни — он любит не только женщин, но и мужчин (и во всех разочарован). Когда сестра Маргариты обнаруживает, что Миша подсматривает за мастурбирующей Маргаритой, и стаскивает его с окна, я поняла, что между Маргаритой и Мишей что-то такое есть. Вы подсматриваете за тем, как мастурбируют ваши друзья? Вот и я нет.

Я до последнего надеялась, что самолет "Литвинова и Трубецкой" взлетит, а он все катился и катился по взлетной, причем очень медленно, даже скорость не набирал. В результате он, как и дом в этом фильме, остановился, обветшал и погас. Маргарита все грезила о любимом мужчине, а Миша — уж не знаю, почему он был так безропотен в убийстве и обеспокоен при подарке графом бриллианта — убил ради нее человека. И ничего такого, что зритель мог бы назвать правдой. Посмеялись, убили, разошлись. А, нет, простите, еще за ноги труп подергали (но это было "под газом" — под газом не считается).

Удивительно, что бисексуалкой (если не лесбиянкой) оказалась Ада, а не Маргарита. Потому что характер Маргариты так и шел к этому: мастурбация на мутное фото мужчины (трехсотая недомолвка в этом фильме), очень странные отношения — о них позже — с Фаиной, женой ее сына, этот длинный металлический палец, который Рената называет фаллическим символом, жизнеутверждающая поездка сквозь "либидозную метель" под песню Земфиры — с сигаретой в зубах. В этой поездке есть что-то такое, сексуальное, на грани мужского и женского: сунула сигарету в зубы, завела мотор и поехала (после убийства женщины, заметьте). Пишу, что этот гон жизнеутверждающ, потому что лицо у героини словно бы говорит: "Я преодолею все на своем пути. Я добьюсь того, чего хочу. Я возьму всех, кого хочу". Маргарита — это тот самый Матриархат. И если уж Маргарита полюбит злого человека (в какой-нибудь другой вселенной), она его скрутит в бараний рог и подчинит.

Вторая находка — Софья Эрнст в роли Фаины. Я считаю, это ее лучшая — как говорят, звездная — роль. Есть в Софье некоторая безуминка, которую Рената умело нашла и использовала. Есть жертвенность, наивность, внушаемость. Если сделать культовую картину и снять Эрнст в роли жертвы, сходящей с ума, ее можно номинировать на "Оскар", и я сейчас не шучу. Литвинова показала весь потенциал артистки: от жертвы до мстительной безумицы. Идеальная жертва: с глазами, полными слез, криками, воплями.

А сейчас я скажу то, что никто, кроме меня, не скажет. Я всерьез задумалась, что "Северный ветер", несмотря на весь сюжет — о любовном треугольнике. Он не показан, но подразумевается. Сознательно — это отношения мужчины, его матери и его жены. Мать убивает надоевшую жену сына. Вроде бы ничего нового: свекровь и невестка часто не любят друг друга. Подсознательно — это женщина, ее любимый человек и кто-то третий, кто мешает. Маргарита всячески хочет Фаину устранить: то просьбами, то подкупом, то моральной атакой (Фаине звонит нанятая Маргаритой артистка и говорит, что она ее умершая сестра). И она постоянно говорит, что любит ее. Любит и убивает. То ли она действительно ее любит (как человека), то ли врет. Видимо, второе — раз она убивает (а потом еще и врет, что это не она убила). Или у Ренаты такое извращенное понимание любви — "я люблю тебя, и я убью тебя". Не просто так ее спросили: "Вы бываете жестокой?" "Убить я бы не смогла", — ответила Рената в своей манере и ничего нам не открыла. Зато открыл ее фильм.

Убийство Фаины не имеет никакого мотива. Зачем ее убивать, когда все УЖЕ испорчено? Когда жизнь уже давно покатилась вниз, а не в сторону, как поет Земфира? Убийство ради сюжета? Маргарита и Фаина вроде как помирились, Маргарита отменила эту моральную атаку на невестку (те самые звонки), они сели в машину. Ну да, Фаина отказалась от развода. Да начерта, простите, развод, когда все и так плохо? Бенедикт перестал так переживать, спился окончательно (и улетел — во всех смыслах), Хьюго вырос. Зачем ее убивать? Надоела в сюжете? Чтобы показать, какая Маргарита плохая? Маргарита была единственным адекватом во всем фильме. Я уже говорила, что это лицо матриархата в картине. И что делает этот матриархат? Убивает — мужскими, кстати, руками — женщину. Женщина убивает женщину. Ту, которой зритель с самого начала сочувствует. На этом моменте лента скатывается в окончательный аморализм. Хорошие и более-менее адекватные герои падают в пропасть убийства или смерти (как было с героиней Ирины Горбачевой в "Чиках" — сравните).

"Северный ветер" — фильм не о любви. Любовь в картине чисто номинальна. Это декорация, а не чувство. Это повод творить разные вещи в сюжете. Бенедикт не любит Фанни (иначе бы не вел себя как сволочь с ее сестрой). Фаина не любит Бенедикта (там больная одержимость). Ада не любит Сару. Жгутик не любит Аду (раз вернул ей уродливый нос). Лотта вообще никого не любит. Маргарита не любит фантомного мужчину. И Хьюго, своего внука, она тоже не любит (иначе не убила бы его мать). Кузен Борис не любил оперную диву (прекрасная Хибла Герзмава) — это скорее сексуальное желание, типичное для мужчин. Алиса (великая и очень красивая Татьяна Пилецкая), естественно, не любила свою семью (о ней мы только узнали, что у нее был роман с женщиной). Если и любил кто кого, то Миша — Маргариту, но, видимо, не судьба. Маргарита плюнула на заросший вишневый сад, который к тому времени, наверное, вырубили, и умчалась в современную Москву.

Третья находка — страстное желание режиссера поразить нас. Как в жизни, так и в фильме Рената хочет нас всячески удивить, навести фантастический морок. Здесь и умопомрачительные декорации, достойные Голливуда, и не менее умопомрачительные наряды, и остроумные реплики и диалоги. Здесь кинематографическое поле Ренаты прямо пересекается с ее литературным полем. В кино мы видим тот же хлам, что и в прозе. Проза Литвиновой изобилует деталями, которые сложно назвать художественными. Художественная деталь оправдана, она служит произведению. Если висит ружье на стене, значит, выстрелит. А тут — монотонное перечисление вещей, которые, если и выстрелят в голову читателя, то только если он специально остановится и начнет эту вещь вертеть, анализировать — пытаясь как-то вклинить в текст и жизнь Ренаты (то ли отгадывать, то ли придумывать). Хлама в "Северном ветре" столько, что диву даешься. Он же — каждое это зеркальце на ниточке или ключик — что-то значит? Но что? Или это очередная номинальная декорация ради красоты? Красиво, когда много старых вещей. И чем больше, тем лучше. Чтобы стол ломился от яств. Ой, извините, фужеров, зеркал и ключей.

Декорации фантастические совершенно. Декорации — это облик самой Ренаты: ее обтяжное, сверкучее, с перьями или крысами, плечами в потолок, драгоценностями за круглую сумму. Свечи, сигареты, шампанское, заснеженные машины, заваленный чем-то красивым стол. Мундштуки, пальцы, кольца, куклы. Бегающие то тут, то там животные. Это желание наговорить кучу красивых слов, чтобы все доверились и начали смеяться. Желание вечного праздника (и чтобы есть вдоволь и не толстеть, желательно вообще — есть и худеть). Желание собрать всех любимых вместе и никогда не расставаться. Желание все успевать (для этого нужен тринадцатый час). А если не нравится реальность, то уйти в другое измерение.

Если я скажу, что газ в фильме не имеет никакой роли, то вы, наверное, рассмеетесь. Вот. Говорю. Можно было бы и без газа. Да, Маргарите тяжко без любимого (так и хочется взять "любимый" в кавычки), но можно было обойтись и таблетками. Почему я говорю, что что-то — например, газ — не имеет мотива? Линия остается без развития. Газ — чтобы что? Чтобы увидеть их с Фанни в прекрасных черных платьях? Чтобы показать, что Маргарита все дальше уходит от реальности в свои мечты? Допустим. И где эти мечты? Видения? Они нам представлены в полном объеме? Где кульминация "мечт"? Где тот самый оргазм, который в "Северным ветре" уже отдельный персонаж?

Лотта жалуется Маргарите, что никогда не знала, что такое оргазм. Возможно, знала Ада, спину которой облизывает Жгутик. Но потом Ада влюбляется в женщину, и ты начинаешь задумываться: а были ли оргазмы? У Бенедикта если и был, то от поцелуев с Фанни (опять же, это чисто рассуждение). А вот кто оторвался вовсю, так это Маргарита. Не зря она ходила с гигантским указательным пальцем, не зря. Сцена мастурбации в ванной хороша, но не настолько, насколько она может быть хороша. Клоуны, куклы с высунутыми языками — шедевральны. Вообще, фильм именно местами, отдельными сценами и репликами — шедеврален (но не в целом). Язык можно рассматривать, с одной стороны, как фаллический предмет (входит и выходит), а с другой стороны, как просто язык — и тогда сцена мастурбации превращается в сцену полового акта, а именно кунилингуса. Почему я говорю, что сцена недостаточна хороша? Потому что в ней есть намек, есть игра, даже юмор, но нет красоты. Вещи режиссером зацеловываются чуть ли не до смерти, а вот женщина — та, чью красоту можно было показать в полной мере (и на пике оргазма) — бросается под бронепоезд испытаний и боли. Я говорю не о натурализме, это можно было бы сделать со вкусом, быстрыми кадрами (сила монтажа).

Отдельно хотелось бы отметить спортивные плечи Ренаты Литвиновой. Это тоже полноценные герои фильма, как и оргазм. Плечи крупным планом — это ода именно плечам Литвиновой. Не ода женским плечам вообще. И вот тут мы подходим к ключевому моменту — в «Северном ветре» нет никого, кроме Ренаты. Там только она, растерзанная собою же на несколько персонажей. Там все ее — настоящие и потенциальные — отношения, закодированные настолько сильно, насколько возможно. Все паттерны. Все архетипы.

Еще один важный фокус фильма (мыслей столько, что я могла бы написать серию очерков) — отношение к деньгам. Не героев (там все номинально, опять же), а Ренаты. Денег постоянно мало. Они куда-то утекают. Превращаются в черную жижу. Некоторые, конечно, можно спасти, но это лишь жалкие попытки. Исчезают в никуда просто колоссальные суммы. В конце оказывается, что осталось всего несколько пачек. И те — драгоценные — под угрозой: оплатить то, оплатить сё. А так хочется, чтобы они никогда не кончались. Чтобы лежали в сундуках и не гнили. Чтобы можно было выкопать, когда надо. А если бы эти сундуки строили под землей семьи и размножались, тогда вообще — рай.

Финал картины абсолютно не соответствует линии развития персонажа. Маргарита бросает прошлую жизнь и перемещается в современную Москву, где кого-то все-таки встречает (красивого мужчину — то ли Хьюго, то ли мужчину с портрета; но это совсем неважно). Неважно потому, что в прошлой жизни Маргарита убила ни в чем не повинную Фаину, оставив Хьюго без матери. И, по сути, если вы, сценарист-режиссер, показываете, как Маргарита морально разлагается (пьет, курит, газ, таблетки, наконец-то убийство), то покажите, к чему все это привело. У вас — в фильме — это привело к любви. К новой жизни. К потенциальному счастью. Это странно... Не находите? Отсюда и фрустрация, и непонимание, и молчащие — от коллапса — люди возле кинотеатра. Все чувствуют, что что-то не то, а что именно — не знают. В мире зрителя Маргарита, убившая Фаину, заканчивает плохо. Она остается в доме. Дом рушится. Или сгорает (от сигареты или свечи). Или она выходит на улицу, идет по сугробам, падает и замерзает. Ее заносит северный ветер. Экран гаснет.

Возможно, я была бы менее эмоциональной, если бы не смотрела спектакль "Северный ветер". Чудесный, философский, рыдательный и тонкий. Выверенный до мелочей. Финал спектакля гениален, как и музыка Земфиры в нем. Остается одна Алиса. Она понимает, что все ее любимые люди умерли, и начинает причитать на нечеловеческом. Вспоминаю — аж дурно, так это все хорошо сделано. Посмотрев спектакль, хочешь сильнее — жить, любить и творить. "Потому что все это в любой момент может исчезнуть", — шепчет нам Рената сквозь сюжет. Посмотрев фильм, хочешь задать лично Ренате пару сотен вопросов. И покурить. И таблеточек — на ночь.

Леди Абсурд

«Анальная травма» Балагова

о его фильме «Дылда»

Начну глубоко издалека. В декабре прошлого года ко мне обратилась юная поэтесса (не буду называть ее имени), чтобы я – с высоты опыта и филологического образования – оценила один из ее трудов. И главное даже не в том, что случилось после: она не вынесла моей критики – хотя я как никогда держала себя в руках, потому что знаю, что все творческие личности крайне ранимы. И не в том, что я получила в ответ на свой обзор не 500 рублей, а порцию хамства, замаскированного под юмор – обвинение в грехах (каких, Боже???) и предположение, что я занимаюсь рукоприкладством (совсем дикость!). И даже не в том, что я не нахамила в ответ и была вынуждена отправить эту даму в черный список – она, даже после моего отказа от дальнейшего диалога, продолжала написывать и панибратски чего-то там утверждать (выдумывать). Бог – с этим всем. Главным было то, что я – вот так, совсем случайно (аве случаю!) – столкнулась с образцом массовой культуры. Сама я себя к масскульту не приписываю – я уже смирилась с тем, что мне говорят: «Так давно никто не пишет». Второй вариант – «О таком давно не пишут». Выбирайте, какой вам больше нравится. Мне нравятся оба – так я ближе к Пушкину, Тютчеву, Мандельштаму… 

Итак, о чем же был этот стих? Не буду приводить текст своего анализа полностью (он занял 3 страницы), а соберу самые сливки. Где-то в проеме курят – папиросы (важно) – женщина и мужчина. Она его называет «недоноском» (хотя любит – было совместное прошлое). Себя лирическая героиня считает «убогой дурой». «Зимний хребет» – хрустит, у фонарных столбов – нимбы (которые еще, к тому же, светят вслед). В сюжет входит «бабка» героини, которой надо передать привет, и иконка, которую надо поцеловать. Зачем все это (или даже – откуда у этой мысли ноги растут), никак в тексте не объясняется, собственно, как и упомянутая «изба». Женщина размышляет, какие бы у них родились дети (если бы они не расстались): «святые пророки или тупые уроды без ног». И это у нас-то, в России, где «калики перехожие» этими пророками и считались. Это каким надо быть иностранцем (фамилия у поэтессы русская), чтобы не понимать данной вехи русского менталитета! Не читать ни Достоевского, ни Чехова, ни Лескова… 

После детей-инвалидов, которых поэтесса выбрасывает в мусор, лирическая героиня вопрошает: «Чего ж мы стоим? Я убогая дура, а ты недоносок – отличная пара! Может, сойдемся?» Мужчина, между прочим, молчит. Его в тексте вообще нет. Словно она сама с собой разговаривает. Еще одна сюжетная дыра (и авторская слепота). Короче, такой амбициозный текст с залихватской лексикой (изба, иконы, да еще папироски в руках тлеют). Естественно, всем сия «залихватскость» понравилась: убогая дура узнала себя, а недоносок – себя. Если честно, я от слова «недоносок» и «тупых уродов без ног» (по отношению к детям) долго «втыкала в стену» – не могла поверить, что это написала женщина, русская женщина, и не постеснялась прислать это мне, носительнице русского менталитета (помимо восточного) и, что главное, поклоннице русской классики (упомянутый менталитет можете умножить на два). Ну, ты убогая дура – ладно! Но дети с ограниченными возможностями при чем? Они-то чем тебе не угодили? И эти «убогая дура», «святые пророки» – видимо, чтобы совсем читателя добить, убедить: «Не просто дура, а убогая – понимаете? Это такая крутая дура! Самая отчаянная!» А пророки – святые, видимо, потому, что есть не очень святые, с грешками (в которых меня обвинили). В общем, отличный повод понять, что малодушие не есть хорошо. Если видишь говно, говори, что это говно (а не «продукты жизнедеятельности человека»). Я несколько лет писала говно, кстати. Но к этой мысли надо прийти (только не каждый пускается в путь). 

Именно этот стих я вспомнила, когда смотрела «Дылду» Балагова. Та же самая амбициозность автора (если перевести на русский – расчет). Залихватскость. Шок-контент. Менталитет (точнее – его полное незнание). Попытка в художественность (и красоту). Нарочитость («вынужденная рифма в кинематографе»). И – в центре – огромная такая «тройка» по отечественной истории (поэтому я не пишу исторических текстов – боюсь с треском провалиться). 

У режиссера действительно был расчет (на фестивали и награды). Не просто так в фильме подняты темы, которые муссируются сейчас в зарубежном кинематографе: однополые отношения, отношения втроем, абьюз, сексуальное насилие, суррогатное материнство, проституция, брак по расчету, детская смертность от рук матерей, люди с ограниченными возможностями (и их отношения с близкими), вопрос эвтаназии. И все бы ничего, если бы эти темы не были вплетены в послевоенную, советскую атмосферу, что вообще никак не сочетается – масло в воде не растворяется, вы уж простите; плотности разные. Чтобы нахвататься правдоподобности, можно было бы – всего лишь! – посмотреть несколько советских лент, документальных лент о послевоенной России и пролистать бабушкин фотоальбом. Но, наверное, после такого никогда не возникнет желание снять фильм, как бисексуалка-проститутка шантажирует лесбиянку, которая – с подачи своего начальника – убивает паралитиков, а все на благо «новой жизни». 

Чтобы уж точно получить какую-нибудь статуэтку, надо ввести шок-контент. Женская грудь и небритые лобки – чем больше их в кадре, тем лучше (режиссер и сценарист – мужчины, не забываем). Отсюда сцена в бане. Надо же, чтобы мужчина – в кинотеатр – косяком пошел. Да еще и лесбиянки, которые, к тому же, целуются, а это уже прогресс для не инклюзивного российского кино – а если оно инклюзивное, то этот человек либо погибает, как это было в «Весельчаках», либо становится несчастным (в спектакле «Северный ветер» Литвиновой Ада влюбляется в женщину и в результате взрыва теряет не только возлюбленную, но и руку, а потом над ней еще измывается муж – предположу, что и в будущем фильме все «не такие» вдоволь пострадают, а потом умрут). Если есть лесбиянки (которые, к тому же, бывшие солдатки), то, однозначно, нужны инвалиды, желательно в самой инвалидной позиции, чтобы прям на грани смерти. И руку обрубленную – крупным планом (если не заплачешь, то с отвращением поморщишься). А один уже совсем плох, ни на что не реагирует – значит, надо умертвить. И чтобы он сам о смерти просил. И чтобы – дым изо рта в рот перед «уходом» (хотя мог бы сам покурить – губы у мужчины двигались, но если бы не «дыра», не было бы кадра, извините). Сцена с условным сексом втроем – двое трахаются (ради ребеночка), третья смотрит в стену. И ладно бы, хоть кто-то удовольствие получал. Все в этот момент страдали. Даже мужику было не очень – Маша вынудила его снять штаны шантажом. Смерть ребеночка Паши. Дылда задавила его во время приступа. Крупным планом показывается детская смерть – еще одна табуированная тема. 

Я вот думаю, кто больше далек от нашего менталитета – Балагов или «та самая поэтесса с русским именем». Балагову я это прощаю – он родился в Кабардино-Балкарии, а вот дама… В расизм скатываться не буду. Ограничусь выражением, что тот, кто вырос в иных традициях, с большой долей вероятности промахнется, если начнет что-то писать-снимать о русских. Не промахиваются лишь гении. Это не русский фильм и никогда им не будет. И, если честно, мне горько, что по этой ленте будут судить – о нас и нашем кинематографе.

Кстати, если перенести действие фильма из «первой послевоенной осени» в атмосферу какого-нибудь «Отеля «Гранд Будапешт», все встанет на свои места и все вопросы снимаются. Даже ошибки в изображении быта – чулки у санитарки во время дефицита, современные свитера, современный лифчик (когда у всех были одного фасона и белые), краска поверх обоев (зачем-то), особняк у семьи того ушастого парня (откуда???). Написал бы дисклеймер «действие происходит в выдуманной стране и в выдуманное время» – никто слова бы не сказал (и статуэток больше было бы). И, дабы прослыть совсем заумной, вспомню такой известный термин в постмодернизме, как «симулякр». «Дылда» – это симулякр, деланный на коленке (сравните с романами Пелевина или картинами Энди Уорхолла – те хотя бы старались). Если перевести на простой язык, это субъективные представления (лично Балагова) о послевоенном времени и о заявленных – современных – темах (которые в его голове почему-то переплелись – не с подачи ли Терехова, автора «Немцев»?). Данный симулякр усиливается другим симулякром – убеждением зрителя и критика, что это очень крутое – можно сказать, новое российское – кино. Называть фильм военным, историческим – вершина абсурда. В какой-то момент я осознала, что моя психика перевела фильм из драмы в стеб и смотрит его, как какую-нибудь черную комедию. Боюсь, если бы не перевела, моя анальная травма была бы размером с Марианскую впадину. И не думайте, что я не люблю современное искусство – я как раз пытаюсь найти в нем зерно. Я не один час провела в Музее современного и нового искусства Берардо и в современном отделе Музея Галуста Гульбенкяна – оба в Лиссабоне. Некоторые объекты, честно скажу, стали для меня открытием. Да только вот в чем проблема, тот самый постмодернизм с симулякрами – далеко не модная тема. Весь остальной мир шагнул куда-то дальше – в новый сентиментализм (или транссентиментализм), метамодернизм (или постпостмодернизм), глубокую толератность к обездоленным, социальную тематику, равноправие. Реальность здесь либо виртуальная (следствие цифровой революции), либо неоромантическая («правильный я в неправильном обществе»), либо просто модернистская (субъективное видение). Возможно, сам Балагов и воспринимал свою ленту как модернистский фильм – как-никак субъективное понимание реальности, но это было бы так, если бы это была его личная реальность – современная, с традициями его культуры. Благодаря нашей оценке (а это истерический смех) картина наделяется той самой насмешкой, абсурдом и переходит в разряд последних конвульсий постмодернизма на нашей грешной земле. И как я ни стараюсь благого Балагова оправдать, у меня это не получается – все равно доказательства, что это симулякр в симулякре, перевешивают, и никакие «актуальные ценности» эту пустоту в пустоте не спасут. 

Я бы еще добавила, что это активное манипулирование общественным сознанием. Как российским, так и зарубежным (особенно). Мы хотя бы видим всю эту фальшь, которая выдается за правду (чего только стоит иноземный синтаксис), а иностранный зритель ничего такого не заметит — для него все, что он видит, экзотика. ЯКОБЫ советское время, ЯКОБЫ красивая картинка, ЯКОБЫ шок-контент (на самом деле толстый расчет). Но контент становится шоковым только в том случае, если он правдив, то есть обладает искренностью. Если бы кто-то кинул говно в стену (так часто делают больные старики), я бы еще удивилась, а видеть это в музее, куда ты идешь за кругленькую сумму, где со всех углов на тебя — то кровь, то зубы, то кишки, то блевотина (потому что это «Музей шокирующего искусства») — ну такое, слишком очевидно. А художнику — тому, кто это говно бросил — еще сказали: «Ты вот туда не бросай. Ты туда бросай. А то в другой арт-объект попадешь (и говно смешается)». Особенно это заметно в ракурсах (оператор картины — женщина, к сожалению). «А давай мы снимем это так, как никто не снимал. А давай мы тут потянем. А давай затемним так, чтобы видно было только руки». Не знаю, как это делают великие мира сего, но у всех кадр получается органичным — фрустрация у зрителя не возникает. Мы видим постановку у Штернберга в «Шанхайском экспрессе», но нас от нее не тошнит. Потому что смысл там не в постановке, не в кадре, а в том, что над этим кадром довлеет — прекрасная Дитрих. Кстати, когда в кадре была только одна Виктория Мирошниченко, то тошнота прекращалась. Потому что исчезала та самая пустота — Мирошниченко действительно талантливая актриса. А когда в кадре только кадр, только его нарочитость, хочется вспомнить рассказы юных авторов, поголовно начинающиеся с описания природы. 

Незнание советской истории, незнание нашего менталитета, но больше – незнание человеческой психологии: как люди говорят, жестикулируют, взаимодействуют, чем руководствуются. Это какая-то другая планета. Не Земля. И это – не люди. Даже не типажи. Актриса, играющая бывшую солдатку, ну никак не тянет на советского человека – ей бы играть современную детдомовскую. В то время как солдаты (те самые инвалиды) – все как на подбор с криминальной физиономией. Так вот, на этой планете женщина идет на войну не для того, чтобы защищать свою страну, а чтобы устроить свою личную жизнь – спит то с одним, то с другим, чтобы прокормиться (от одного даже рожает). Мне кажется, Балагов что-то попутал – такое было в голодные 90-е. 

Но самое больное – когда человек, далекий от художественности, в эту художественность пытается. У поэтессы — «зимний хребет» и «фонарные нимбы», а тут – противопоставление красного и зеленого (да поняли мы, поняли), инаковая (так по-русски не говорят) речь, постановочные ракурсы («сейчас мы вам покажем вот это»), обилие темноты (приходилось подкручивать яркость экрана). Если что-то не разгадали, маякните – разгадаем. 

Вот Рената Литвинова говорит, что это «яркое киновысказывание», а я говорю, что это «говно, размазанное по стене, с надписью «арт-объект». Но для ценителей это, конечно, уникальный экспонат – никто еще «продукты жизнедеятельности человека» по стене не размазывал. Было – не в России, а вот у нас – впервые. Значит, надо ценить. И хранить – как зеницу ока. По возможности – поднимать над головой, как флаг. 

Кто-то скажет, мол, говно на стене лучше, чем его отсутствие — как-никак человек старался, тратил свои творческие силы (или силенки), все это организовал, в «еще нет 30-ти» снял. А вот вы, такие умные, сидите и жопой диван протираете. Да, протираем. Потому что не замахиваемся на великое – российскую историю. И знаем пределы своих возможностей – никто не Балабанов, кроме Балабанова.